Современная литература. Здесь будут небольшие рассказы интересных, с моей т.з., авторов.

Современная литература. Здесь будут небольшие рассказы интересных, с моей т.з., авторов.

Арчет

СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Сидим на кухне, чай пьем… Вечером. 
И тут уши Шуршафчика, (а это такие уши, которые обязаны хоть раз в жизни встать торчком) - становятся торчком. 
- Ты слышишь? - спрашивает Шуршафчик обеспокоенно. 
А я ничего не слышу. Шуршафчик-то вот он, сидит. Значит, и звуков на кухне почти нет. 
- Не, - говорю, - не слышу. 
Тут он подбегает к холодильнику и давай перед ним прыгать. Уцепился зубками за ручку, вскарабкался на нее и открыл морозилку. Оттуда (опять же, зубами) вытащил кусок газеты, в который что-то было завернуто. Газета давно покрылась слоем инея. 

- Вот! - Шуршафчик выбросил сверток на пол и с видом победителя стал разворачивать. - Что, и теперь не слышишь? 
- Нет. 
Шуршафчик тихонько взрыкнул и вытащил из свертка селедку. 
Рыбина смотрела укоризненно. 
- Ты ее зачем туда засунул? - спросил Шуршафчик. 
- Не помню… С Нового года осталась, кажется. 
- Не помнит он… Ну-ка взял в руки! 
Я поднял селедку с пола. 
- Пошли! 
Мы прошли по коридору, причем Шуршафчик бежал первым. Остановились мы около вешалки с одеждой. 
- Подними ее вверх и сделай круг над вешалкой. 
Я сделал. 
- Пошли обратно теперь. 
Мы пошли обратно. Пришли. Уселись. Я положил селедку на стол. 

- Вот. Теперь все в порядке… - Шуршафчик облегченно вздохнул и развалился на стуле. - Убирай ее обратно. Только в холодильник, не в морозилку. 
Я снова завернул сельдь в газету и положил на верхнюю полку. Потом уселся перед Шуршафчиком и потребовал объяснений. 

- Сельдь, - сказал он нехотя, - не любит, когда ее хранят в холодильнике. Ей там холодно. 
- Логично. А пельменям не холодно? 
- Пельмени тупые. Им пофиг. Кроме того, с селедкой у них большая разница. 
- Какая? 
- У нее есть глаза. А у них нет. Поэтому ей холодно, а им пофиг. 
- Не вижу связи. 
- Не видь. 
И Шуршафчик усмехнулся с видом Диогена, плюющего на всех с высокой бочки. 
- Ладно, а зачем я носил селедку в прихожую и кружил над вешалкой? 
-А сам не догадываешься? 
- Нет. 
- У нее была мечта… - снисходительно пояснил Шуршафчик. - Хоть раз жизни побыть не под шубой, а над. Но она же не летучая рыба… для нее это важно… Впрочем, нам не понять... Да. Вот ты и выполнил ее желание, извинившись за то, что морозил ее в морозилке. Не все же рыбкам на людей горбатиться. Это справедливо. 
Я попытался найти сбой в его логике, и, кажется, нашел. 
- Стоп, а шпроты? У них тоже есть глаза и им тоже холодно. 
- Шпроты?.. - Шуршафчик хихикнул. - Шпроты они почти как пельмени. Глаза маленькие у них, без выражения. И вообще - кто интересуется мнением шпрот?.. Никто не интересуется. 
Справедливость, да.

12:38
RSS
12:39
15:24
+2
На самом деле, Шуршавчик прав. Не знаю, что конкретно он из себя представляет, но уши ему не нужны.
Он точно знает, что самого главного глазами не увидишь)))))
Я бы тоже себе такого завела. Так приятно исполнять чью-то мечту…
Ира это легко, достаточно взять например клей, налить в пакет и понюхать, или покурить травку, эффект будет примерно такой же)))))
Прикольно, по моему они оба обкурились))))))
18:44
Хороший рассказ.
Стиль напоминает Пелевина, но только в самой основе. Общий почерк конечно-же другой.
Рассказ может и хороший, а персонажи обкуренные)))
19:30
Там если и обкуренный, то один персонаж) Второй — плод его воображения. Или материализовавшееся его второе Я)
ну один, главное укуренный в хлам))))))))
20:06
Это еще не в хлам. Ща я выложу парочку рассказов Пелевина.
угу, я потом прочту)
23:16
Когда «потом»?
когда буду свободна))
09:08
Да что Вы пристали с этим «укуренный в хлам»!!! Вы не поверите, возможно, но некоторые творческие люди способны видеть «мультики» без употребления наркотиков либо алкоголя. Это потрясающее и редкое качество.
Я знаю, что некоторые творческие люди ещё и страдают шизофренией, но в целом таланты)
11:11
Любой человек в той или иной степени подвержен шизофрении.
Любой актер вжившийся в роль — это типичный шизофреник.
Любой хороший следователь, ставя себя на место преступника, становиться шизофреником.
Шизофрения, это раздвоение личности. И оно есть у всех. Но оно управляемо основной личностью. Заболеванием же считается то, когда основная личность не может контролировать другие личности человека, а иногда побочная личность подменяет основную.
Да всех нас вылечат))))
00:34
"- У нее была мечта… — снисходительно пояснил Шуршафчик. — Хоть раз жизни побыть не под шубой, а над."… Но не совсем понятно… Поскольку она еще сельдь в целом т.с. замороженном виде, то ПОД шубой она не разу не была. И потом, у нее никак бы не получилось ни разу в жизни побыть «под шубой». После смерти — да. Ее труп расчленили, нарезали, и приготовили салат. Но при жизни, побыть «под шубой» — это мечта не выполнимая. А вот НАД шубой живую селедку можно так-же «покатать». Это мечта как раз выполнимая.
Однако, тут ее мечта не исполнилась. Теперь, после ее смерти можно делать что угодно, хоть пронести ее НАД шубой, хоть кремировать, и развеять ее прах на побережье Тихого океана, — Шуршафчик это знал, поэтому и отвечал нехотя…
Напомнило… смотреть с 5:22, песня продуктов. Но советую посмотреть весь мюзикл. это шедевр.

Комментарий удален
21:42
Светлана Комарова

ПРИ ОЛЬГЕ НЕ ПОМИРАЮТ

Я лежу на сохранении в деревенской больнице в семи тысячах километров от Москвы. Больничка деревянная, несколько палат. В ней тихо и уютно. Деревня маленькая, все всех знают. Меня тоже все знают. За три года я успела переучить кучу деревенских детей. Я отдыхаю, читаю книжки и болтаю с соседками по палате. Я знаю, что у меня девочка. Все говорят, что мальчик. Я не спорю, зачем спорить, я знаю, что это девочка. Я знаю, что у нее темные волосы и карие глаза. Четыре месяца назад я открыла глаза и увидела в черном небе падающую звезду. С этого момента я знала, что беременна кареглазой девочкой. Зачем спорить, мне все равно, что они говорят.

В больнице начинается суета. Привезли кого-то тяжелого. Это событие. Все нервничают. В палату заходит санитарка с ведром и шваброй. Мы пристаем с расспросами.

«Да не помрет, не переживайте. Там Ольга. При Ольге не помирают».

Ольга — деревенская медсестра, щуплая худосочная блондинка, громогласная грубиянка, которая вихрем носится по больнице. Ходить она не может, она может носиться, орать на санитарок, что плохо прохлорировали туалеты, гонять мужиков, нарушающих больничную дисциплину.

Иногда она заходит поболтать. Ей с нами интересно. Из четырех человек в палате две не деревенские, пришлые. Из другого мира. Она тоже хочет в другой мир. Она здесь чужая. Ольга не может смириться с деревенской унылой действительностью. Она рассказывает, что встречается со старшим лейтенантом из соседнего гарнизона и, может быть, уедет с ним отсюда. Мы делаем вид, что верим в счастливый исход романа. Ольге тридцать пять, лейтенанту двадцать семь. У Ольги четырнадцатилетний сын и больной отец, который тоже не верит в счастливый исход, но не делает вида. Ольга расстраивается, что отец не верит в исход из деревни в светлое будущее.

Ольга — легенда. Когда ее смена, больные не умирают, даже если им совсем уже пора умереть, они умудряются дотерпеть до конца Ольгиной смены и умереть без нее. Когда она рядом с безнадежным больным, это похоже на то, что она полным потоком льет свою жизнь в воронку уходящей жизни человека. Иногда они передумывают умирать и потом благодарят Ольгу. Иногда Ольга остается в больнице, чтобы не дать человеку умереть. Она как-то знает, кому время пришло, а кому нужно подождать.

Через два месяца после сохранения в двенадцать ночи меня привозят в больницу со схватками. Схватки через пять минут. Я сама все понимаю. Это мой второй ребенок. Двадцать шестая неделя беременности. Моей нерожденной девочке с карими глазами осталось жить несколько часов. Гинеколог дома. Ей не хочется идти в больницу ради безнадежного случая. Ночь, ранняя весна, темень и холод. Меня принимает акушерка, мать моей бывшей ученицы. Я слышу, как она звонит домой гинекологу. Микрофон древнего телефона орет так, что за тонкой дощатой стеной палаты слышно весь разговор:

— Какое раскрытие?

— Четыре с половиной пальца.

— А схватки?

— Через минуту.

— Чего я пойду ночью, она все равно выкинет. Разберись без меня.

Акушерка везет капельницу и прячет от меня глаза. Я лежу в коридоре. В палатах нет мест. Больничка маленькая. Я все понимаю, но не могу смириться с тем, что моей девочки скоро не станет.

— Кто из медсестер в смене?

— Ольга. Сейчас разбужу.

У моей девочки есть надежда. Даже если все все понимают, нам повезло. Здесь Ольга. Это последнее, во что я могу верить. Я верю в Ольгу.

В медсестринской быстрая возня.

— Чего ты меня сразу не разбудила?!

— А чего будить, если схватки через минуту?!

— Твое какое дело?! — Ольга с матом несется по коридору, проверяет капельницу. Она прячет от меня глаза.

— Сделать уже ничего нельзя, у тебя роды. Молись.

Я все понимаю, но держусь за Ольгу как за серебряную струну, соединяющую явленный мир с потусторонним чудом.

— Молись Богородице, проси, чтобы она спасла ребенка. Все равно выкинешь, но, может быть, чудом выживет. Я буду с тобой молиться.

Я не верю в Богородицу, я верю в Ольгу.

— Ольга, я не знаю ни одной молитвы.

— Я буду говорить, а ты повторяй, — Ольга садится на кровать и берет меня за руку.

Я послушно повторяю за Ольгой слова первой в жизни молитвы. Я не прошу, чтобы ребенок остался в живых. Я прошу о том, чтобы он не рождался. Я ищу защиты и помощи у двух матерей. Дева Мария, оставь мне мою девочку. Если ты оставишь ее, она будет носить твое имя.

Мы держимся за руки всю ночь. К шести утра схватки останавливаются. В восемь приходит гинеколог. Я сплю. Я устала.

— Заснула? Это хорошо. Давно выкинула?
Я не хочу видеть врача, бросившего меня ночью на сельскую акушерку и медсестру. Я закрываю глаза и отворачиваюсь к стене. Акушерка рассказывает ей, что роды остановились. Меня ведут в смотровую. Раскрытия нет.

Роды не останавливаются. Так не бывает. Но при Ольге не умирают. И, если это очень важно, и две женщины просят третью о спасении ребенка, она не может не откликнуться.
Я уеду из этой деревни через пять лет. Еще через пятнадцать я встречусь со своими бывшими учениками в Москве.

— Ольгу помните? Смогла она оттуда уехать?

Ольга вышла замуж за своего лейтенанта и переехала жить в военный городок.

— При ней так никто и не умирал?

— Не умирал.

— Я рада, что у нее все сложилось.

Они прячут от меня глаза. Лейтенант уехал в другой гарнизон. Она должна была уехать следом за ним, зашла на почту за его письмом, торопилась в больницу. Когда вышла на крыльцо, поскользнулась на льду, упала на ступеньки и сломала шейные позвонки.

Мою кареглазую дочь зовут Мария. Она думает, что ее назвали в честь бабушек. Когда в середине лета я родила ее все в той же деревенской больнице, Ольга приходила на нее посмотреть.

Может быть, нам нужно молиться о том, чтобы в больницах не прекращались Ольги, которые не сдаются даже, когда сделать уже ничего нельзя?
21:43
Фото Автора с детьми
23:40
Хороший рассказ.
Когда дочитал до конца, почему то вспомнилась не к месту то-ли пословица, то-ли поговорка «Что имеем — не храним, потерявши — плачем»… Стало чуть чуть обидно за Ольгу, она очень серьезно относилась к бедам чужих ей людей, может быть потому что не считала их чужими? А сама вот так глупо умерла. Есть такое библейское слово — человеколюбие. Вот Ольга обладала таким бесценным даром. Люди не умирали в ее дежурство не по тому что она колдунья, или еще по каким-то мистическим причинам. Нет, думаю она была обычным человеком. Но обладающая даром ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЯ — заставляла верить людей в то, что пока она рядом, они не умрут.
Если хотите по научному, то это можно определить как эффект плацебо. Она была этим эффектом.
09:02
+1
ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

— Содрогнись, смертный! Перед тобой я — Кхал'ен, джинн высшего порядка, владыка…
— А я Валера. Безработный. И что?

Пурпурный джинн посинел от гнева. К счастью, он ничем не мог навредить тому, кто освободил его. Освободившим был мужчина средних лет, одетый в бордовый халат. Его мокрые вороные волосы доходили до плеч. Большие глаза, прорезанные сетью красных нитей, не выражали ничего, кроме насмешки и усталости. Было неясно, смеется ли человек над собой или над джинном. Он и сам не знал.

— Я исполню три твоих желания и удалюсь из этого… Места.

Место было завалено бутылками, сигаретами и прочим хламом. В углу была большая паутина с большим пауком, на стене с тусклыми обоями висела картина. На картине было изображено утренее озеро и купающаяся в нем девушка.

— Три желания… Заманчиво. Кстати, это моя квартира. Сейчас лето. Двадцать первое июля. Мы, кстати, в К…
— Знаю. Знаю, какое число и где мы. Загадывай желания.
— Ты нетерпелив. А я ведь освободил тебя.
— Не вижу блестящих глаз и жажды бесконечных богатств.
— А оно мне надо?

Мужчина встал с кресла и, пнув развалившегося в лучах солнца кота, прошел на балкон. Выругался и с досадой оглянулся.

— Сигарету мне. Живо.
— Исполнено!

В руке Валеры появилась сигарета.

— У тебя осталось одно желание.
— Два.
— Я думал, тебе все равно и ты не заметишь.
— Очень смешно, — огрызнулся мужчина и закурил.

Джинн пожал туманными плечами и полетел на кухню. Плюнул на обломки вазы, которую накануне разбил Валера. Ваза продержалась около тысячи лет — огромный срок. И все для того, подумал Кхал'ен, чтобы попасть в квартиру алкоголика, который прожигает свою жизнь.

На кухне было тускло. Солнце сюда не попадало. Тихо шипело упавшее на пол радио. В миске кота и в кастрюле на плите покоилась картошка с кусочками мяса: оказалось, Валера готовил для себя тоже самое, что и для кота. Джинн, полный энергии и желания жить после многовекового сна, находился в замешательстве. Он не знал, что может заставить человека опуститься до тупого алгоритма «сон-еда-существование-еда-сон». Помимо, конечно, нескольких довольно обыкновенных причин.

Джинн достал из буфета бутылку вина и вернулся на балкон. Валера все еще курил.

— Давно она тебя бросила?
— Три месяца. Или год. Я уже ничего не помню.
— Можно?

Джин указал туманным пальцем на висок Валеры.

— Я не знаю, что ты там будешь делать, Келах. Но валяй.
— Кхал'ен.
— Будешь Коляном.

Джин влетел в голову Валеры. Ему было интересно, что не так с парнем: более того, хотелось узнать, что сейчас творится в мире. Отголоски чужих мыслей и волны машин дали ему общее понятие о моральном строе, логике и состоянии современного мира, но этого было недостаточно. Все довольно сильно изменилось.

Хотя вон тот сарай, слева от пятиэтажного серого здания, стоял, кажется, и тысячу лет назад.

Тут джинн перестал глядеть на пейзаж, открывающийся с балкона, и устремился из текущих мыслей Валеры в глубину его подсознания.

Лучше бы он этого не делал.

Там горел черный огонь.

Кхал'ен прошел мимо сгорбившегося дерева с мерзко шевелящимися ветками. Увернулся от потока злого смеха, решил не обращать внимания на семь гробов, из которых доносились голоса, полные радости. Среди спутанных мыслей с трудом выцепил ту, что определяла нынешнее состояние Валеры и была началом конца в его голове. Иногда таких мыслей было много, и они объединялись в одну. Здесь же из одной выливалось и все остальное.

Джинн достаточно погулял по чужим сознаниям, чтобы разбираться в хитросплетениях человеческой души. Душа человека, подумал Кхал'ен, изменилась, стала более черной и сумбурной. Впрочем, судить по одному алкоголику было глупо.

Пробравшись сквозь черные воспоминания, джинн ухватил то самое — начальное, и тут же оказался в кабинете врача.

— Валерий. У нас для вас плохие новости…

Миловидная светловолосая девушка схватила плечо Валерия. Это был совсем другой человек, не тот, что освободил джинна. Нет, у этого были живые глаза, короткие волосы, а еще он…

— Что там?
— Рак.

Он был живым ровно до этого момента.

«Почему так банально?!» — выругался джинн и вылетел из сознания Валеры. Валера посмотрел на джинна. Затем потушил о него сигарету. Оперся на рассыхающееся деревянное ограждение балкона и продолжил смотреть на окраину города. Был день. Было тепло.

— Так. Рак я уничтожу. Если захочешь, будешь здоровым до конца жизни. У тебя еще останется еще одно желание, парень, и не думай, что это мало.
— Только что ты хотел меня обмануть и побыстрее растратить мои желания самым бесполезным образом, а теперь помогаешь.
— Я не люблю исполнять желания. Ты должен понимать это. Баланс и все такое.

Джинн тоже облокотился на ограждение. Взглянул на солнце.

— Но тебе хочется помочь. Ты не совершил ничего плохого и не был ублюдком. Так значит…
— Может, мне нравится быть ублюдком. Нравится умирать. Может, я прочувствовал вкус смерти.
— Хорошо. Могу убить тебя.
— Не торопись.
— Я тебя не понимаю.

Валера закашлялся. Посмотрел на руку, усеянную каплями крови.

— А я себя отлично понимаю. Иногда мне кажется, Колян, что все хорошо. Не случись этого, мне бы продолжили лгать. Таня. Любит она. Как же!

Валерий треснул кулаком по стене и зарычал.

— Кто еще? Друзья? Ха! Тусовка из семи дебилов, между которыми нет дружбы. Тусовка потому, что скучно. Потому, что страшно одному. Друзья. Вот как это называется.
— Да успокойся ты…
— Успокоиться?! Ты знаешь, что сестра чуть ли не с чемоданами ко мне приходит?! Лишь бы я ей отдал квартиру. Никакого сострадания. Да и не было никогда. Замолчи, Кхал'ен. Это не самое страшное. Страшно то, что я бы вел себя так же. Мне не нужно жить не потому, что меня все бросили. Тут другое. Бросил бы я. Я — такой же. Бесполезный кусок мяса с черной душой.

Джинн молчал. Полумертвый сплюнул и прошел обратно в комнату. Посмотрел на картину.

— Отправь меня туда, джинн. В мир, где в воде отражается солнце. Где купается девушка. Я ничего не хочу помнить. Я ничего не желаю. Только забыть и повернуть время вспять.
— А третье желание?
— Позаботься о коте.

Валерий провел рукой по картине. Поправил ее. Улыбнулся.

— Два года назад я видел это. Вживую. Был счастлив. А потом нарисовал. Не зря, оказывается. Не зря.

Он улыбнулся. Глаза наполнились слезами.

Человек исчез в картине. Кхал'ен в одну секунду изменил свой облик. Длинноволосый, здоровый мужчина с уставшими глазами. Он осмотрел комнату и взмахнул рукой: бардак рассеялся, стало чисто до блеска.

В комнату зашел кот. Увидел, что внешностью его хозяина обладает не хозяин. Зашипел.

Но через час уже довольно мурлыкал, поедая корм. В кресле сидел Кхал'ен. Он сжимал в руках кружку с горячим чаем и смотрел на картину: там купались двое. Счастливые, здоровые люди, верящие в себя и тех, кто был им близок.

Джинн сидел и смотрел. Он знал: нет ничего страшнее, чем отсутствие желаний.

© Большой Проигрыватель
09:02
10:40
И снова интересный рассказ. Не обычный и не ординарный. Я уже ловлю себя на том, что каждое утро смотрю, не появилось ли еще одного рассказа у Парадокса, чтобы с удовольствием его прочитать.
Отсутствие желаний — это следствие утраченной воли к жизни. Когда пропадает самое главное желание, желание жить, все остальные пропадают тоже, потому что проистекают из этого первого и главного.
Примерно тоже самое случилось с реальной девушкой. Она умерла не столько из-за рака, его можно было победить. Её убило отсутствие желаний.
09:26
… отчего мы утомились? Отчего мы, вначале такие страстные, смелые, благородные, верующие, к 30 — 35 годам становимся уже полными банкротами? Отчего один гаснет в чахотке, другой пускает пулю в лоб, третий ищет забвения в водке, картах, четвёртый, чтобы заглушить страх и тоску, цинически топчет ногами портрет своей чистой, прекрасной молодости? Отчего мы, упавши раз, уже не стараемся подняться и, потерявши одно, не ищем другого? Отчего?..
… разбойник, висевший на кресте, сумел вернуть себе жизненную радость и смелую, осуществимую надежду, хотя, быть может, ему оставалось жить не больше часа. У вас впереди ещё длинные годы, и я, вероятно, умру не так скоро, как кажется. Что если бы чудом настоящее оказалось сном, страшным кошмаром, и мы проснулись бы обновлённые, чистые, сильные, гордые своею правдой? Сладкие мечты жгут меня, и я едва дышу от волнения. Мне страшно хочется жить, хочется, чтобы наша жизнь была свята, высока и торжественна, как свод небесный. Будем жить! Солнце не восходит два раза в день…

© Антон Павлович Чехов
14:35
Человек, который рассмотрел все это и написал… сам болен… не раком, болен душой.
Потому что невозможно быть полностью здоровым, когда ты видишь, что не для кого и не для чего жить.
Беспринципность, алчность, лицемерие, равнодушие, лживость, безразличие… как можно жить во всем этом здоровым?
А когда болеет душа, то у нее не разворачиваются крылья… больная птица не летает, больная душа не мечтает…

Странно только, что Джинн захотел основаться, он же вечный странник. Тем более. когда много лет проводишь в тесной лампе, так хочется свободы!!! Полета! Новых впечатлений!!!
Но… похоже, что Джинн тоже заболел.
Видимо это заразно и не лечится
14:37
Джин выполнял 3-е желание, заботится о коте. Помрет кот, и джин улетит.
14:39
Да, что-то я не подумала)) Он же обязан))
Неплохо он приковал его к коту))))
08:58
Давно это было. Я совсем ещё ребёнком был. Помню, что каждое лето ездил в деревню. Там жили мои дед и бабушка. Мне очень нравилось приезжать к ним. Случилось так, что бабушка умерла. Мой отец, спустя некоторое время, чтобы хоть кто-то был рядом с моим дедом, отвёз меня к нему. Побыв с нами несколько дней, он уехал. Деду было тяжело, но он старался этого не показывать. Дед был красивым, рослым мужчиной. В прошлом военный. Всегда гладко выбрит, аккуратно одет. Его большие руки особенно запомнились мне, когда он горячими, шершавыми ладонями с нежностью гладил меня по щекам.

Однажды вечером мы с дедом смотрели телевизор. Я вспомнил, что отец привёз сюда видеомагнитофон. Тут же в ящике была пара видеокассет. Увидев, что я перебираю их, дед спросил:

— Серёжа, может хочешь посмотреть чего-нибудь?
— Вот, — я протянул кассету, на которой был записан какой-то ужастик. Дед одел очки, потом многозначительно разглядывал название.
— Ну что ж, а не боишься?

Я тихо рассмеялся и, желая казаться взрослым, ответил, что не боюсь. Я помог всё включить и мы начали смотреть. Было очень волнительно. Дед, скрестив руки на груди, смотрел со мной. Ничего такого, что могло бы повредить мою детскую психику, в том фильме не было, поэтому дед лишь иногда улыбался, глядя на мою реакцию. Во время просмотра у меня начали слипаться глаза. Так и заснул. Проснулся среди ночи уже в кровати. Очень сильно хотелось пить. Дошёл до коридора и заметил, что на кухне горит свет. Я думал, что дед уже спит. Захожу, а он сидит за столом. На полочке фотографии бабушки в рамке. Сидит, закрыв ладонью рот, и вздрагивает, тихо всхлипывая. Я спросил, весь дрожа:

— Деда?

Он резко поднял голову и я увидел, что по красным его щекам бегут крупные слёзы. Он растерялся и быстро стал их оттирать, ласково приговаривая:

— Серёжа, а ты почему не спишь?
— Пить хочу, деда, — шептал я, смотря ему в глаза. Ребёнок я ещё. Тогда подумал, что он тоже фильма испугался. — Тебе страшно?

Я подошёл к нему. Он меня обнял и медленно прошептал:

— Страшно, Серёжа, страшно…

P.S. Прошло уже много лет. Я женат. Есть сын. Понимаю, что он вырастет, тоже заведёт семью и оставит нас. Так заведено. Дети не могут всегда быть с нами. Единственный, кто будет рядом — это человек, которого ты любишь. Человек, который любит тебя. Твоя половина. Твоя жизнь. Твой приют. Знаю, что однажды её или меня не станет. И только сейчас понимаю, что говорил мне тогда дед:

— Страшно… страшно одному остаться.

©Inkinо  
08:58
10:44
Входя будить меня с утра,
Кого ты видишь, медсестра?
Старик капризный, по привычке
Еще живущий кое-как,
Полуслепой, полудурак,
«Живущий» впору взять в кавычки.

Не слышит — надрываться надо,
Изводит попусту харчи.
Бубнит всё время — нет с ним сладу.
Ну сколько можно, замолчи!
Тарелку на пол опрокинул.

Где туфли? Где носок второй?
Последний, мать твою, герой.
Слезай с кровати! Чтоб ты сгинул…
Сестра! Взгляни в мои глаза! Сумей увидеть то, что за…

За этой немощью и болью,
За жизнью прожитой, большой.
За пиджаком, побитым молью,
За кожей дряблой, за душой.
За гранью нынешнего дня
Попробуй разглядеть меня…

Я мальчик! Непоседа милый,
Веселый, озорной слегка.
Мне страшно. Мне лет пять от силы,
А карусель так высока!
Но вот отец и мама рядом,
Я в них впиваюсь цепким взглядом.
И хоть мой страх неистребим,
Я точно знаю, что любим…

Вот мне шестнадцать, я горю!
Душою в облаках парю!
Мечтаю, радуюсь, грущу,
Я молод, я любовь ищу.

И вот он, мой счастливый миг!
Мне двадцать восемь. Я жених!
Иду с любовью к алтарю,
И вновь горю, горю, горю.

Мне тридцать пять, растет семья,
У нас уже есть сыновья,
Свой дом, хозяйство и жена
Мне дочь вот-вот родить должна.

А жизнь летит, летит вперед!
Мне сорок пять — круговорот!
И дети не по дням растут.
Игрушки, школа, институт…

Всё! Упорхнули из гнезда
И разлетелись кто куда!
Замедлен бег небесных тел,
Наш дом уютный опустел.

Но мы с любимою вдвоем!
Ложимся вместе и встаем.
Она грустить мне не дает.
И жизнь опять летит вперед!

Теперь уже мне шестьдесят.
Вновь дети в доме голосят!
Внучат веселый хоровод.
О, как мы счастливы! Но вот…

… Померк внезапно солнца свет.
Моей любимой больше нет!
У счастья тоже есть предел.
Я за неделю поседел,
Осунулся, душой поник
И ощутил, что я старик…

Теперь живу я без затей,
Живу для внуков и детей.
Мой мир со мной, но с каждым днем
Всё меньше, меньше света в нём.

Крест старости взвалив на плечи,
Бреду устало в никуда.
Покрылось сердце коркой льда.
И время боль мою не лечит.
О Господи, как жизнь длинна,
Когда не радует она.

Но с этим следует смириться.
Ничто не вечно под луной.
А ты, склонившись надо мной,
Открой глаза свои, сестрица.
Я не старик капризный, нет!
Любимый муж, отец и дед…

… И мальчик маленький, доселе
В сиянье солнечного дня
Летящий в даль на карусели.
Попробуй разглядеть меня.
И, может, обо мне скорбя, найдешь себя!

https://ofigenno.com/
08:58
Чтобы все улыбнулись, пятница же! jokingly
Обзовём… эээ… например:

ВСПОМИНАЯ В.БИАНКИ — В ОТПУСК!!!

Хорошо летом в поезде. То тут, то там сероснежными сугробами лежит в коридоре постельное бельё, оставшееся с прошлого или с позапрошлого рейса.
«То тут то там! То тут то там!» – слышится то тут, то там перестук вагонных колес.
Гудит, свистит и шипит на всех проводница, выпучив свои круглые, как глаза у совы, груди. Пошумела и перестала, заперлась в своём купе и погрузилась в двухдневную спячку.
Под стук колёс тихонько переговариваются под сиденьем две сумки, в которых едут отдыхать несколько бутылок водки, да курица с варёными яйцами ведут свой извечный спор о том, что из них протухнет раньше…
Тепло. Проснёшься, бывало, ночью, весь мокрый от жары, и поймёшь наконец, что не куда-нибудь едешь, а на юг – в самое что ни на есть тепло…

От жары к телу прилипает рубаха, матрас, крошки, какие-то попутчики… Жаль, всё не те, что хотелось бы. «Закрыто на зиму!» – игриво шутит молодая соседка, наглухо застёгивая свой цветастый халатик.
Напрасно ты так, красавица. Солнце ведь жарит нещадно. Казалось бы, задёрни занавеску – и в купе воцарится живительная прохлада. Но нет ни занавески, ни прохлады.
Гляди, столик в купе раскалился до невозможности, и я разбиваю над ним яйца. Минута – и яичница готова!
Да что там яичница. Подойди к титану, поверни краник – и брызнет в твой «Доширак» струя живительного кипятка… Прямо на глазах вбирает в себя лапша драгоценную водопроводную влагу… А если с майонезом? Да с кетчупом? Нет для русского человека закуски дешевле!..
Но что за чу?! Как-то вдруг, всего лишь за два часа, закончилась водка, рассчитанная на три дня. Айда в вагон-ресторан!
Ба, кто-то ушёл в моих тапочках! Ну да не беда – ни ведь на самом деле не мои.
«Свежие пирожки! Кефир! Да и сама я ничего!» – весело кричит в коридоре разносчица из вагона-ресторана. Взглянув на жирность и срок годности, выбираю всё-таки кефир…
* * *
А вот и станция! Ласковые бабушки предлагают водку, прошлогоднюю ряженку с сегодняшней датой и пирожки, красиво разложенные прямо на перроне.
– Бери, милок, водочку! Свеженькая, домашняя, с пылу с жару. Ещё теплая.
Тут же продаются и горячая картошечка и курочка жареная, и гроза купе, рыба вяленая, и короли вагона – семечки. И не надо, вроде бы, тебе, а возьмёшь всё, чтобы потом, в конце пути, холодную картошку выбросить.
* * *
Однако, пора возвращаться в вагон.
– Двое суток отставания, – показываю я проводнице на расписание, зачем-то висящее на видном месте.
– Ерунда, от Краснодара прямой участок 40 километров – нагоним! – машет рукой опытная девушка.
Тем временем с платформы, с полотенцами на татуированных плечах, в белых майках, неспешно входят в вагон любители интеллектуальных игр. Заглядывают в купе, предлагают всем сыграть в города, шарады и буримэ. Вчера эти бессердечные каталы выиграли у одного пенсионера самое дорогое – очередь в туалет.
* * *
«Чух-чух, чух-чух!..» – кряхтит старенький тепловоз, с трудом двигая огромную пятнадцативагонную махину в сторону моря.
«Чух-чух, чух-чух!..» – громко переговариваются две таджички в соседнем купе.
«Вам шах и мат! Вам шах и мат!» – уныло и однообразно кричит одинокий шахматист в соседнем купе.
«Кап… кап-кап… кап-кап…» – это капает с верхней полки пот соседа.
Хороший сосед попался, спокойный, грех жаловаться. За трое суток лишь один раз спустился, поел пару часов, и опять спать. Отличный сосед, тихий, не пахнет. Не то, что тот, который едет один в соседнем купе, громко отпукивая непрошенных соседей.
А вот, кстати, и один из них! Немой библиотекарь появляется в дверях и знаками предлагает книги. Ну что там у тебя для нас, посланец культурного фронта? «Купе страха», «Смерть в поезде», «Проводница-убийца»… Прекрасный выбор, дружище!..
«Топ-топ-топ!.. А-а-а-а! Я пить хочу! Я есть хочу! Я писать хочу! Я какать хочу!» – это топают и кричат неугомонные детёныши пассажиров — пассажирята. Мамы-пассажирки терпеливо и неутомимо складывают еду в их широко, на полкупе, раскрытые рты…
«Чик-чик, чик-чик-чик, чик-чик-чик-чик! Чик!» – стучит по столу варёным яйцом аккуратный сосед-старичок. Ты бы, дед, занялся чем – книжку полистал или умер, что ли!.. Ведь два чемодана варёных яиц везёт и всё лупит и ест, лупит и ест!
Вот потянуло откуда-то костерком. Иду на запах – ба! Да это же наша сумасшедшая проводница-затейница выползла наконец из своей норы и топит титан, чтобы мы, не дай Бог, не замёрзли ночью! Как потревоженный улей, гудит титан. Ловко забрасывает в его нутро новую порцию угля очумевшая от жары ведьма.
Выйду-ка я в тамбур, чтобы глотнуть освежающего валидола.
Здесь заботливая мамаша учит своего детёныша писать между вагонами. Когда родители выпьют и заснут, ему придётся это делать самому.
Хорошо стоять здесь, кашлять в кромешном сигаретном аромате, и вдруг на узловой станции встретиться взглядом с девушкой из встречного поезда. Отчего грустишь, родная? Хочешь в туалет? И я хочу. Что поделать, санитарная зона…
* * *
А «дома», в купе, уже опять все легли спать. Тихо в вагоне, лишь хлопнет кто-нибудь рюмочку-другую кто-то из пассажиров – и… снова хлопнет.
Спать бы и спать, да на соседней полке ворочается симпатичная попутчица. Разметалась под простынёй. Вот так бы взять её! Вместе с простынёй! Да в тамбур! Храпи там, красавица!
Как это всё умиротворяет, успокаивает – тук-тук, бум-бум, буль-буль, дзинь-дзинь, хр-хр, чик-чик… Будет что рассказать психиатру!
А рано утром так хорошо проснуться под ласковое «Бельё сдаём!!!» и осознать, что вот она, долгожданная конечная остановка! И время пролетело быстрой птицей, словно и не было этих семи бутылок водки…
08:58
09:50
Немного поэзии. Аля Кудряшева.


Вот допустим, ему шесть, ему подарили новенький самокат. Практически взрослый мальчик, талантлив и языкат. Он носится по универмагу, не разворачивая подарочной бумаги, и всех вокруг задевает своим крылом. Пока какая-то тетя с мешками по пять кило не возьмет его за плечи, не повернет лицом и не скажет надрывным голосом с хрипотцой: «Дружок, не путайся под ногами, а то ведь в ушах звенит». Он опускает голову, царапает «извини» и выходит. Его никогда еще не ругали.
Потом он растет, умнеет, изучает устройства чайников и утюгов. Волосы у него темнеют, он ездит в свой Петергоф, он рослый не по годам, и мать за него горда, и у первого из одноклассников у него пробивается борода. То есть он чувствует, что он не из «низких тех», в восемнадцать поступает в элитарнейший Политех и учится лучше всех.
Но однажды он приезжает к родителям и застает новорожденную сестренку и сестренкину няню. Она говорит: «Тихо, девочка спит». Он встряхивает нечесаной головой, и уходит, и тяжко сопит, он бродит по городу, луна над ним — огромный теплый софит. Его еще ниоткуда не выгоняли.
В двадцать пять он читает лекции, как большой, его любят везде, куда бы он ни пошел, его дергают, лохматят и теребят, на е-мэйле по сотне писем «люблю тебя», но его шаблон — стандартное черта-с-два, и вообще надоела, кричит, эта ваша Москва, уеду туда, где тепло и рыжее карри. И когда ему пишут про мучения Оль и Кать, он смеется и сообщает: «Мне, мол, не привыкать». Он вообще гордится тем, что не привыкает.
И, допустим, в тридцать он посылает все на, открывает рамы и прыгает из окна — ну потому что девушка не дала, или бабушка умерла, или просто хочет, чтобы про него написали «Такие дела», или просто опять показалось, что он крылат, — вот он прыгает себе, попадает в ад и оказывается в такой невероятно яркой рыже-сиреневой гамме. Все вокруг горят, страдают и говорят, но какой-то черт ворчит: «Погоди еще» и говорит: «Чувак, не путайся под ногами». И пинает коленкой его под зад.

Он взлетает вверх, выходит за грань, за кадр.
Опирается о булыжник, устраивается на нем уютно, будто бы на диванчике.
Потом поднимает голову. Над головой закат.
И он почему-то плачет и тычется носом в пыльные одуванчики.
15:04
Многоточие

Наталья Юрьевна Сафронова

Рассказы пишутся странно — почти как дневник, не событийный, а задушевный. Потом, конечно, герои выходят из-под контроля, совершают необъяснимые поступки, но при этом отвечают мне на насущные вопросы. Не облекают суть в слова, но на душе становится яснее и чище.
Если тебе кто-то скажет, что пишет легко и с удовольствием — не верь. Пишется мучительно. Строчки выходят с тошнотой и удушьем. И порой кажется, что точку ставишь слишком торопливо, сюжет можно было бы продлить, если бы он давался хоть немного легче. Но писать все равно хочется, потому что это единственная возможность диалога с тобой. Диалога ежечасного, ежеминутного, пусть и беззвучного, даже бессловесного, но бьется что-то в душе, тоска по тебе, так старательно и глубоко запрятанная, забросанная бесплодными уговорами, пустыми вечными истинами и бесконечными повторами всех десяти заповедей, наконец, простой житейской логикой… А все-таки через весь этот мусор пробивается тоненький росток. Пусть живет!
Иду по улице и ловлю себя на том, что в каждом прохожем вижу тебя. Или жду, что вот сейчас увижу. Ты уехал, тебя нет в нашем городе, но я все равно оборачиваюсь вслед смутно похожему на тебя человеку и разочарованно вздыхаю: не ты. Говорят, нужно уметь жить здесь и сейчас. Не прошлым и не будущим, а настоящим. Общаться с теми, кто рядом, а не вести изматывающие призрачные диалоги. Правильно говорят, но все-таки что-то важное, самое ценное упускают. Не могу я не говорить с тобой. Мне порой кажется, что с тобой разговариваю уже не я, а что-то внутри меня, то, что выше, больше меня, я не могу ему приказать, мне с ним не справиться. И даже если ты строго и определенно решил мне не отвечать, не слушать — то, что выше меня, ты не слышать не можешь. К нему ты прислушиваешься, я чувствую.

Она была не похожа на свое имя, даже откликалась не сразу. Имя Тамара ассоциировалось у нее с грузинской царицей, тогда как в Томочке не было ничего царственного. Вот в школьной уборщице — было, и красота, и стать, ее звали Евгенией Семеновной, и никому в голову не приходило обратиться к ней иначе, например, тетя Женя. А учительницу начальных классов Тамару Георгиевну даже первоклашки звали между собой Томочкой.
От отца Тамаре осталось царственное имя и отчество, а сам отец гулял, не скрываясь, и так измызгал мать, что она его выгнала. Тамаре тогда было пятнадцать лет, она помнила, как мама была раздавлена этим унижением.
— Ушел к ней, не постыдился, — сказала она дочери.
Отец ушел к любовнице, мать тогда запретила дочери с ним видеться, да он и не искал встреч. Мама болела, а вскоре совсем слегла.
— Наверное, у меня рак, — шептала она испуганно.
— Рак-дурак, — передразнивала ее Тамара сквозь слезы. — Других болезней, что ли, нет?
Однако у мамы, действительно, был рак желудка. Диагностировали его слишком поздно, мама умерла. Перед смертью взяла с дочери слово никогда не видеться с отцом, Тамара обещала. Мама лежала тоненькая, как свечка, беспомощная, как младенец, нельзя было не обещать. Дочь оставалась совсем одна, но мама говорила только об отце, как он ее предал.
— На похороны не зови его, — строго наказала мать.
Тамара кивнула.
— Поступай в педагогический, — вспомнила она о дочери. — Я когда-то мечтала стать учителем, да замуж вышла рано, в восемнадцать лет. Влюбилась, а он — видишь как? Ты учись.
Тамара снова кивнула. Она оканчивала десятилетку, с профессией не определилась, почему бы и не учителем? Семейные неурядицы, болезнь матери словно бы не оставляли времени задуматься о себе, пожить наедине со своими мыслями. Может быть, это была своего рода самозащита, о себе размышлять страшно.
Отец купил на кладбище два места, сказал дочери:
— Второе — для меня.
Тамара не решилась ему возразить.
Через полтора года заболел отец, Тамара замерла, когда ему поставили диагноз: рак желудка. Она похоронила отца рядом с матерью, думать о том, кому и что когда-то обещала, было некогда. Нужно работать, на что-то жить. А как жить, с какими мыслями — это дело десятое. Она тогда устроилась на завод, там еще платили зарплату, не то, что учителям. Собиралась совсем бросить институт, но не решалась нарушить материнский наказ.

Кирилл работал в заводской газете, часто подвозил Тамару домой. У него на пальце было обручальное кольцо, он ничего не обещал. Когда Тамара забеременела, долго ему не говорила, а потом делать аборт было поздно. Сын родился в апреле, Кирилл забрал их из роддома. Дома стояли детская кроватка, коляска
— Спасибо, — выдохнула Тамара, о ней давно никто не заботился.
Кирилл торопился:
— Ты не поверишь, у меня через два месяца жена рожает, нервничает, если я задерживаюсь.
Тамара его больше не ждала, однако Кирилл приходил, приносил деньги, игрушки сыну.
— После декрета на завод не возвращайся, — советовал он Тамаре. — Иди в школу. Женщина не должна стоять у станка.
И непонятно было, что его больше волнует, спокойствие жены или любовница. Ясно, что сам он от жены не уйдет, если только она его выгонит. Но это навряд ли, раз родила ребенка следом за любовницей, значит, держится за мужа, не хочет отдавать его в чужие руки.
Однако Тамара послушалась, устроилась учителем в школу. Она тоже держалась за Кирилла. Он был ей единственным близким человеком, и хорошо, что их связывает сын, Алешенька. Никуда Кирилл теперь от нее не денется, будет помогать и проводить у нее вечера, и дома будет не так пусто. Одной страшно. Не с кем посоветоваться, не на кого опереться, некому довериться. Оглянешься, а за спиной никого. Только ветер. С тех пор, как ушел из дома отец, за спиной у Тамары только ветер.
В школе Тамара неожиданно стала Томочкой. Всех учителей звали по имени-отчеству, а ее Томочкой. Может быть, она выглядела слишком юной, не остепенилась к двадцати пяти годам, только учителя и директор разговаривали с ней снисходительно, и даже родители ее первоклашек словно бы не воспринимали всерьез. Евгения Семеновна после уроков мыла полы в кабинете, говорила:
— На родительском собрании собери деньги на ремонт класса, стыдно смотреть на обшарпанные стены.
— А кто будет делать ремонт?- поинтересовалась Тамара.
— Родители и сделают, год заканчивается, ну, так детям еще три здесь учиться. Есть для чего стараться, — аргументировала Евгения Семеновна.
Стоял май, Алешеньке уже исполнилось четыре года. Тамара решила вместе с ним сходить на могилки к бабушке и дедушке, пусть посмотрят на внука. Они сели на автобус и поехали на кладбище. За оградкой родителей разрослась сирень, накрапывал мелкий дождь, где-то совсем рядом пел соловей. Тамара надела резиновые перчатки, выдернула крупные сорняки, протерла фотографии на памятниках. Потом убрала перчатки и раскрыла зонт, сказала:
— Мама, пап, вы не беспокойтесь, у нас с Алешенькой все хорошо.
— А где деда? — спросил сын.
— Ну, там, — кивнула Тамара на фотографию отца.
— А папа тоже там? — серьезно спросил Алеша.

Вечером Тамара сказала Кириллу, что Алеша спрашивает, где его папа.
— Придумай что-нибудь, — нахмурился Кирилл. — Как ему сейчас объяснишь?
— Может, сказать, что папа умер? — Тамара посмотрела Кириллу прямо в глаза. — Один раз скажу, потом больше врать не придется.
— Нет, не надо, что умер, — поежился Кирилл. — Подрастет, и скажем.
В этот раз Кирилл ночевать не остался. Ночью Тамаре приснились родители. Отец улыбался:
— Спасибо, что показала внука, доченька. У нас с мамой все хорошо, мне рядом с ней спокойно.
А мама промолчала, Тамара поняла, что мама, как прежде, думает только о своей обиде, не может простить отца. А теперь, наверное, и ее, Тамару, за то, что похоронила их за общей оградой.

Однажды мне довелось попасть на выставку картин Важи Окиташвили. Я не знаю, что такое он делает с цветом, но я потом неделю летала. Мне хотелось еще раз посмотреть на его полотна и сказать художнику, что он гений, но было некогда, а может быть, не хватило решимости. Организатор выставки говорил, что Важа плачет при виде прекрасного, такая тонкая душа. Я нашла потом его работы в интернете, просто маленькие домики, грузинские селения, монитор не передает волшебную энергетику искусства. И ощущение счастья тоже постепенно потускнело, осталась только память о нем. Я думала, ну, сказала бы я художнику, что у него удивительные работы, может быть, ему стало бы неловко от моего признания. Это только слова, они ничего не меняют. Была радость в душе, теперь ее нет. Была любовь к тебе, дарила крылья, теперь тебя нет рядом, и что толку, что ты будешь знать, как мне тебя не хватает?
Все проходит, ничто не остается навсегда.

Алешенька рос. Тамара ждала, когда же Кирилл скажет сыну, что он его папа. Что такого — сказать? Но придется объяснить, почему он с ними не живет. Получается, что сын обретет отца и сразу его потеряет, как психика ребенка это выдержит? Тамара решила отдать сына в музыкальную школу, ей казалось, что музыка смягчает душевную боль и дарит силу. Отец когда-то играл на баяне, потом забросил. Но Тамара помнила, как он растворялся в музыке, как скользили по клавишам пальцы. Она была уверена, что музыка — это убежище от любых невзгод. К тому же, когда познакомилась с учительницей, почти влюбилась в нее. Анне Петровне было нестрашно доверить сына. Не обидит, наоборот, защитит. Тамаре и самой хотелось прислониться к Анне Петровне, быть к ней поближе. Она часто зазывала учительницу к себе на чай.
— А как ваш сын, Анна Петровна? — спрашивала Тамара.
— Хорошо, — улыбалась женщина. — Внука жду.
— И в семье у него все хорошо? — недоверчиво уточняла Тамара.
— А как иначе? — удивлялась Анна Петровна. — Хотя любовь штука забавная. Я спрашиваю сноху: за что же ты полюбила моего Сашку? А она отвечает: потому что он на Боярского похож.
— Неужели поэтому? — засмеялась Тамара.
— Вот я и думаю, чем же это мой Сашка на Боярского похож? — улыбнулась Анна Петровна. — У него и усов сроду не было.
Тамара выпустила четвероклашек и снова взяла первый класс. Она любила свою работу, с малышами это несложно. Дети не предают.

Алеша был сложным мальчиком. Тамара догадывалась, что вся его сложность – от неуверенности. Веру в себя вселяют в ребенка родители. А у Алеши папы нет, а маму в школе зовут Томочкой. Школьный психолог показала Тамаре Алешин рисунок семьи. Алеша и мама смотрелись букашками на большом листе, а рядом высокий пустой стул.
— Что это за стул? – спросила Тамара.
— Это стул для папы, мальчик очень много от него ждет, — пояснила психолог.
Тамара много ждала от занятий музыкой, она надеялась, что музыка заполнит пустоту в душе сына. От Кирилла она уже ничего не ждала. Он приходил все реже, семья оттягивала. Там все понятно: он муж и отец, не надо прятаться, юлить, объяснять необъяснимое.
Тамара показала Кириллу рисунок сына.
— А как я ему скажу? Был дядя Кир, и вдруг – папа? – спросил Кирилл.

На следующий день Кирилл не пришел к ним, не пришел и позже…

На выставке кукол я увидела работы Алисы Якиманской. Там были и работы других художников, тоже замечательные, но я так и не смогла отойти от ее кукол. Три старичка сидят на табуреточках перед зеркалом. Каждый думает о своем, в глазах – целая жизнь, горечь и надежды, и у каждого в лице — отсвет детства. Вместе с ними в зеркале отражаются посетители. Старички со спины напоминают точки, и работа называется «Многоточие». За многоточием всегда – надежда. Что-то сбылось, что-то не сбылось, но впереди – жизнь. И у нас с тобой впереди – жизнь, а значит, точку ставить рано…

Работа Алисы Якиманской «Многоточие»
15:11
ЧЕЛОВЕК И ПЕС

В парке на скамье сидел человек. Самый обычный мужчина средних лет. Ничем не примечательный, если не считать уродливого шрама через все лицо. Он начинался у подбородка, проходил через нос и терялся где-то в седых волосах на виске. Он не читал газету, не кормил голубей, а просто сидел, положив ладони на колени и всматриваясь в алеющий закат. Он часто приходил в этот парк, ему здесь нравилось – все было спокойно и размеренно. Гуляли парочки, держась за руки, сновали стайки ребятни, реже проходил дворник и сметал упавшие листья. Но они ему совершенно не мешали. Он сидел, не меняя позы, и всматривался в закат, пока солнце окончательно не скрывалось за небольшим пригорком, затем, не без усилия, поднимался с лавки и неторопливым шагом отправлялся домой, где его ждал холодный ужин, состоявший из банки тушенки с хлебом, и пустая, холодная постель.
Это утро выдалось немного пасмурным. Находиться в пустой квартире было тоскливо и муторно, поэтому он решил отправиться в парк немного раньше, чем обычно. Наскоро позавтракав и одев свой старенький, немного изношенный серый плащ, мужчина вышел на улицу.
У дома детвора играла в салки, перемещаясь по двору с веселым гомоном. Мужчина улыбнулся, наблюдая за веселой игрой, и, неспешным шагом направился в сторону парка, периодически оглядываясь на них из-за плеча с полуулыбкой.
— Смотрите, Бармалей идет! Он сейчас утащит нас к себе и съест! – услышал он выкрик мальчишки. Второй, видимо местный герой, размахнулся и что-то бросил в мужчину и, тут же вся стайка с визгом разбежалась в разные стороны.
Улыбка сошла с лица мужчины. У его ног приземлился пряник, самый обычный, мятный, который можно купить в любом магазине. Надо же, не пожалел мальчуган целого пряника для «Бармалея». А ведь он мог угостить понравившуюся ему девочку и был бы большим героем, но нет, предпочел швырнуть его в спину странному дядьке, которого, из-за страшного шрама на лице, боялась и дразнила вся детвора. С тяжелым вздохом мужчина наклонился, поднял пряник и, положив его в карман, продолжил свой путь.
В парке мужчина, как обычно, занял свою любимую скамейку, с которой открывался прекрасный вид на всю территорию — холмы, за которые укатывалось солнце, обширные цветочные клумбы и небольшое озерцо в центре, где дети кормили уток. Людей практически не было, рановато еще для прогулок и мужчина мог спокойно погрузиться в свои мысли. Но его внимание привлек дворник, сметавший листья. Он только закончил у одной лавки и перешел к другой, как тут же замахал метлой с недовольными возгласами, словно прогоняя кого-то. В эту же секунду от кучи листьев отпрыгнул пес, который, видимо, там спал. Пробежав пару метров, остановился, оглянулся на дворника и, убедившись, что тот его не догоняет, понуро опустил голову и побрел вперед. Проходя мимо мужчины, пес бросил на него безразличный взгляд. Это была некогда красивая немецкая овчарка, но жизнь на улице наложила на нее свой отпечаток – грязная шерсть местами свалялась, одно ухо надорвано (порой приходится драться за территорию и еду), в глазах читается безразличие.
При виде этого пса, у мужчины больно защемило в груди, и он окликнул его. Пес остановился, поднял на него глаза, в которых появилось недоумение – он не ослышался? Это его сейчас позвал этот странный человек?
— Да, да, ты. Подойди ко мне, не бойся, — пес не понимал, что говорит человек, но его тон был мягким и спокойным, а значит, угрозы он не нес. Неуверенным шагом он приблизился к человеку.
Мужчина видел опасение и недоумение в глазах пса, он понимал, что живя на улице, он пережил многое и уже не доверяет людям. Стараясь не делать резких взмахов руками, он аккуратно достал из кармана пряник, отломил кусочек и протянул псу на открытой ладони. Поджав хвост и смотря прямо в глаза человеку, пес приблизился и осторожно понюхал ладонь с едой. Затем поднял взгляд на человека, как бы спрашивая: « это действительно мне?».
— Кушай, кушай, — тон человека также был спокойным. Слегка прижав уши, пес осторожно, не сводя глаз с человека, взял кусочек пряника из протянутой ладони и отошел на пару шагов назад. На него никто не закричал, не замах руками и не кинул камень…… Пес быстро проглотил кусок и посмотрел на человека. Тот улыбнулся и протянул ему весь пряник другой рукой. Уже более уверенным шагом пес приблизился и также осторожно взял пряник. На этот раз он не стал отходить, а съел пряник тут же. Человек улыбнулся и погладил его по голове.
— Хороший пес, — сказал он с улыбкой, которая из-за шрама больше походила на звериный оскал. Но пес был спокоен, от человека веяло спокойствием. И чем — то еще, что не несло угрозы для него. Но чем?
— Как же такой хороший пес оказался на улице? – задумчиво сказал человек, продолжая гладить по голове собаку, — ты ведь породный, красавец…. И ошейника на тебе нет, видимо давно на улице. Ну, будем знакомы! Меня зовут Николай Федотов. А тебя я буду звать… — и тут мужчина задумался. А как бы его назвать? Какое имя подходит для немецкой овчарки? У него в голове всплыли воспоминания о книге, которую он читал, еще, будучи ребенком — про отважного пограничного пса Мухтара. Ну, конечно же, Мухтар – отличное имя для овчарки!
— А тебя я назову Мухтаром! Ну, привет Муха, — улыбнулся мужчина и тут пес его удивил. Он поднял переднюю лапу и положил ее мужчине в ладонь.
— Во дела! – присвистнул мужчина и по-доброму усмехнулся, — так ты еще и ученый. Тогда я вдвойне удивлен, как же ты попал на улицу и стал бродяжкой.
Пес, словно поняв, о чем говорит человек, тяжело вздохнул и улегся у его ног, положив голову на передние лапы. Они оба смотрели на заходящее солнце и думали, каждый о своем. Пес думал о том, что ему очень повезло встретить человека, который не гонит его прочь. У ног которого можно спокойно полежать, не ожидая каждую минуту разъяренного дворника, который погонит метлой или злых детей, которые кидают в него камнями и палками.
Мужчина думал о том, что же бедный пес перенес за свою короткую жизнь. И что, к сожалению, в нашем жестоком обществе так поступают не только с животными.
— А знаешь пес, — нарушил молчание человек, — я ведь также одинок, как и ты.
Пес поднял голову и посмотрел на человека, комично наклонив ее вбок, словно он действительно понимал речь и вслушивается в каждое слово.
— Я ведь, как шрам заработал свой, так и поменялась у меня жизнь. На улицу сначала не выходил практически, пугала реакция людей. Кто-то отворачивался и старался как можно скорее мимо меня пройти, кто-то наоборот рассматривал с излишним любопытством. Представляешь? Словно я прокаженный! Постепенно, я замкнулся в себе и почти все время проводил в четырех стенах. Жена какое-то время поддерживала, помогала, терпела. А потом, не выдержала, назвала меня уродом и, собрав вещи, уехала. Знаешь, пес, за 2 года реабилитации я остался совершенно один. Семья от меня отвернулась, жена уехала, друзья звонили все реже. И теперь….
Мужчина поджал губы. По его правой щеке побежала горячая слеза, оставляя за собой мокрую дорожку.
Пес не понял ни слова из того, что сказал человек, но он чувствовал, как тому больно внутри. Он поднялся и, жалобно заскулив, положил ему голову на колени. Мужчина горько усмехнулся.
— Я ведь за все это время даже не говорил ни с кем, а тут рассказываю псу о своих горестях.
Он ласково почесал псу за ухом, а тот, в свою очередь, попытался прижаться к человеку как можно плотнее, пытаясь утешить его.
— Мы с тобой такие одинаковые, — сказал человек, — оба брошенные и потрепанные судьбой.
Пес ласково лизнул его ладошку шершавым языком.
Мимо проходила парочка. Тощий как жердь мужчина и его жена, одетая в яркое пальто.
— Боже мой!!! Такую псину и без намордника выгуливать! – начала причитать она.
Да это же настоящий волкодав, а если он сейчас нападет на меня!!! А если он заразит меня бешенством!!– женщина расходилась не на шутку. Ее голос срывался на крик, а муж упорно делал вид, что ничего не происходит.
— У него, наверное, еще и прививок нет? — не унималась она, — А блохи! Фу, ужас какой!!! Сам урод и собаку себе под стать подобрал!
Пес, почуяв агрессию, встал и, глядя прямо на женщину, слегка зарычал. Она взвизгнула, подхватила мужа под локоть и быстро скрылась из виду. Пес вернулся на место и посмотрел на человека, в глазах которого была глубокая грусть.
— Знаешь что? – вдруг улыбнувшись, сказал человек, — пойдем-ка, дружочек, домой! Шикарной жизни я тебе не обещаю, но кусок хлеба и миску каши мы всегда поделим.
Человек тяжело поднялся со скамейки, придерживая правое колено и морщась от боли. Пес осторожно понюхал то место, где человек придерживал рукой.
-Ничего, уже почти не болит, — сказал человек, — вот, когда мне оторвало ногу до колена – тогда было больно, реабилитация никому легко не дается. А сейчас просто протез немного натирает.
Встав, мужчина оправил плащ, посмотрел на пса и они вдвоем неспешно зашагали домой.
Федотов Николай Егорович – ветеран афганской войны, получивший массу медалей за героизм и отвагу, проявленную в бою. И контузию в горячей точке. Списанный со службы по состоянию здоровья и сразу же забытый государством и людьми.
Рядом с ним, повиливая хвостом и свесив язык на бок, бежал его новый и единственный друг, пес по кличке Мухтар.

*****************************************
Эту ночь пес впервые спал спокойно. Ему не снилась та жуткая авария. Не стоял в ушах звон разбитых стекол и скрежет рвущегося металла. 4 года прошло с того дня, когда погибли его хозяева – глава семьи по имени Милый и его жена Зайка. Он был еще совсем щенком и выжил только благодаря тому, что лежал внизу, на коврике, под задним сидением. До приезда скорой и спасателей он отчаянно скулил и вылизывал лица любимых хозяев, но они так и не проснулись. Потом, когда приехали люди в форме и прятали его хозяев в черные мешки, его просто отшвырнули в сторону, чтобы не мешался. А когда все разъехались, он остался один. Совсем крохотный, голодный, перепуганный и никому не нужный. Так и прожил он на улице, побираясь по помойкам и прячась от людей днем и воя от отчаяния ночью.
Мухтар поднял голову и посмотрел на своего нового хозяина. Тот сладко спал, обняв подушку.
Спи, хозяин, а я постерегу твой сон.

Лидия Волк

15:29
Вижу что появились новые рассказы из моей любимой рубрики) но нормально прочесть времени нет(. Позже обязательно прочту!
12:43
У меня есть подруга. У нее потрясающая женственными изгибами фигура, магнетические глаза, тонкие пальцы, длинные светлые волосы, сотни потрясающих фотоснимков на ноутбуке и тысячи мужских взглядов. Поэтому она работает бухгалтером в небольшой компании, производящей ингредиенты для дрожжей.

У меня есть друг. Он уже больше десяти лет глубоко любит мою знакомую. За эти годы он успел жениться на другой женщине, родить двоих детей и обзавестись драмой «я-не-могу-их-бросить». А моя знакомая, кстати, по-прежнему свободна.

У меня есть коллега. Она обожает все, что связано с Англией. Всю свою жизнь она мечтает туда поехать, но у нее нет на это достаточных средств. Заедает она свою несбывшуюся мечту десятками новых платьев и дорогих гаджетов.

У меня есть соседка. Она мечтает о сильном мужике в доме, кухне и вечном декрете длиною в пятерых детей. Она плачет каждый раз, когда видит малыша, и по ночам сочиняет сказки для будущих ребятишек. Именно поэтому она сделала суперкарьеру и каждый день грозно возглавляет пост директора достаточно крупной компании. В ее распорядке дня есть всего два «окна» — оба находятся в ее кабинете и опоясаны дорогими шторами.

У меня есть одногруппница. Два года она мечтала о том, чтобы ее бойфренд сделал ей предложение. Она вынесла своими страданиями все мозговые извилины в радиусе нескольких километров. Получила свое предложение. А теперь уже полгода мучается над тем, ее ли это мужчина? А вдруг она ошиблась?

У меня есть знакомый. Он хочет открыть свой ресторанчик и зажить спокойной жизнью. Поэтому практически каждую ночь он оттягивается до потери сознания в ночных клубах с модельками, на которых тратит огромные суммы денег, отложенные на ресторанчик в том числе.

У меня есть одноклассница. Она мечтает написать книгу. Она — наркоманка.

Внимание, вопрос: зачем людям жизнь?

© Tamriko Sholi

13:06
Офис. Комната в два окна и три стола с компьютерами и прочей оргтехникой.

Пластик, пастельные тона стен.

Белые горшки с зелёными маленькими пальмами и модными цветущими фиолетово-белыми орхидеями на подоконниках.

За письменным столом, сосредоточенно глядя в монитор, сидит девушка.

Она нажимает на кнопки, кликает мышкой и время от времени ставит карандашом крестики на большом листе бумаги с длинным списком.

«Уважаемый», – быстро печатает она «вживую» в каждом послании.

Далее варьируются разнообразные сочетания имён и отчеств, а также слова «Поздравляем… Желаем… Благодарим… Надеемся на дальнейшее сотрудничество», полная уважения подпись.

Текст из послания в послание копируется, прикладывается открытка с флагом, танком, кораблём, ракетой – всем, что положено изображать в День защитника Отечества, и письмо отправляется.

Девушка усердно, словно берёт небольшие аккорды, попарно нажимает на кнопки Ctrl + C и Ctrl + V, Ctrl + C и Ctrl + V, Ctrl + C и Ctrl + V и т. д. несчётное количество раз.

Клиентура у фирмы большая.

Поэтому девушка занимается написанием поздравлений долго.

Отправить несколько десятков писем общей рассылкой она не может. Так добрые слова будут казаться казённой обязаловкой. А к людям надо относиться бережно и внимательно. Поэтому она добросовестно и методично впечатывает в каждое послание Иван Иванович, Василий Васильевич, Михаил Михайлович и далее по списку.

– Кать! Ну ты скоро? – спрашивает её заглянувшая в дверь рыжая головка. – Олеська торты привезла!

– Скоро-скоро! – отвечает Катя, поставив очередной крестик в список и отрываясь от своего важного дела.

– А хотя… ладно… сиди! В обед поздравим. Чего спешить? – передумывает рыжая головка.

– Хорошо, – соглашается Катенька и с облегчением вздыхает.

Уж до обеда-то она успеет!

И даже своих поздравить успеет.

Вот только с Вадиком что делать?

Она задумывается.

Поздравлять – не поздравлять?

Электронной почты у Вадика нет.

В компьютере он только приколы на YouTube смотрит и рыбу ловит, лёжа на диване.

Только и слышно: «Бульк! Бульк! Бульк-бульк!»

Удочка выпрыгивает из экранного синего пруда, и очередной лещ отправляется в виртуальный садок.

Можно СМСку написать.

Но Вадик этого не любит. И страшно раздражается, когда ему шлют электронные записочки по телефону.

– Мелко! Издевательство какое! Почему я должен глаза ломать? – всегда ворчит он. – Что, позвонить нельзя? Сказать по-людски? Это так трудно?

Катенька словно слышит эти весомо разделённые слоги и представляет себе кислую недовольную скривившуюся Вадикову физиономию.

Нет, СМС тоже не годится.

Остаётся единственный путь – позвонить.

Но она опять задумывается.

«А надо?» – первое, что приходит ей в голову.

Человек она воспитанный, обязательный и пунктуальный. И понимает, что с такими праздниками поздравлять надо.

К тому же у Вадика сегодня день рождения, чем он очень гордится, считая совпадение доказательством своей мужественности и исключительности.

Так что поздравлять надо – праздник у него двойной.

Вот только два месяца назад они рассорились и расстались.

Навеки ли, не навеки – неизвестно.

Но всё это время никто никому не звонил.

Разругались они основательно, можно сказать, глобально.

Вина Катеньки, по словам и категоричному мнению нынешнего именинника, была ужасна: она не делала того, что он от неё требовал, а главное, не «соответствовала идеалу». Вот когда он встретил её – у него дух захватило от того, как она этому идеалу соответствовала. А потом почему-то перестала. И то у неё вдруг стало не таким, и это она стала делать не так. А Вадик любил, чтобы всё было на высочайшем уровне, чтобы придраться было не к чему. А вот придираться он как раз и любил, причём к самым неожиданным и непредсказуемым вещам.

– Нет, ну вот зачем ты этой тётке место уступила? – начинал ворчать он, выйдя из автобуса.

– Но она же прихрамывала! И сумка у неё тяжёлая, – оправдывалась Катенька, не понимая, в чём провинилась.

– Я! Я это место для тебя занял! А ты его какой-то бабе отдала! Уж лучше бы меня пустила! Я бы тоже посидел с удовольствием! – долго трепал ей нервы джентльмен.

Главная же и ужасная Катенькина вина состояла в том, что она никак не могла определиться и решиться на то, чтобы переехать наконец к Вадиму. Что-то её удерживало. К тому же о браке речь не шла. Не звал её Вадик замуж. По его невнятно и впопыхах озвученному замыслу, потом в процессе или уже в долгом светлом и лучезарном (хоть и с лёгким оттенком неопределённости) будущем всё должно было как-то устроиться, утрястись и встать на свои места.

И эта недосказанность, размытость и неясность, абсурдные упрёки и уколы (высказанные ради упрёков и уколов) сковывали и сдерживали и без того не слишком-то смелую и абсолютно не склонную к авантюрам Катеньку. И это просто выводило из себя её придирчивого воздыхателя, который считал себя центром вселенной, пупом земли, ради которого необходимо совершать всевозможные подвиги.

А альтруистка Катенька хоть и тяготела к самопожертвованию, но всё-таки ситуацию оценивала критически.

Бесконечные выяснения отношений вымотали обоих. И пара рассталась. Катенька очень переживала, но понимала, что Вадик – не её человек. И, в конце концов, на разрыв отважилась и смирилась с ним.

Однако сегодня в праздник и в день рождения незадачливого поклонника чувство долга, да и привязанность подзуживают бедняжку и подталкивают к тому, чтобы позвонить Вадику. Уж по такому-то поводу!

Катенька представляет себе всю беседу: поздравления, пожелания, осторожные вопросы, пояснения, объяснения, споры, детализация, его придирки, её оправдания, претензии, напряжение, переходящее в повышенные тона раздражение, раздор, ссора, прерванный разговор, отключения, «брошенные трубки», расстройство, обида, испорченное настроение, слёзы, переживания, горький осадок.

Желание звонить, поздравлять и мириться у неё улетучивается.

«Ай! Ладно! Потом!» – говорит она себе и, отодвигая проблему в сторону, продолжает заниматься делом.

«Уважаемый Виталий Витальевич!» – пишет она в очередном послании, ставит крестик в списке и окончательно забывает о личных терзаниях.

И поздравляет дальше Бориса Борисовича, Валентина Валентиновича, Павла Павловича, Геннадия Геннадьевича и всех остальных.

Но вот Катенька ставит последний крестик, со вздохом проглядывает объёмный список, смотрит на именуемые в народе «вокзальными» большие офисные часы и видит, что до торжественного мероприятия у неё остаётся ещё минут двадцать.

«Может, всё-таки СМСку написать?» – возвращается она к своим навязчивым мыслям и неразрешимым проблемам.

В том, что поздравить Вадика надо, она уже не сомневается.

Чувство коллективизма оказывается сильнее всех других. И ей кажется, что, выразив респект целому полку защитников, она не может оставить без внимания одного. Пусть даже склочного и скандального. Но своего. Когда-то даже любимого. И когда-то даже очень внимательного, заботливого и милого, поначалу сделавшего из неё королеву.

– Ой, какие пальчики, – нежно лепетал он и благоговейно целовал каждый, что, безусловно, было очень трогательно и в память врезалось – основательно, глубоким красивым штрихом.

И шумный ворох комплиментов, и цветы – в букетах и единичными экземплярами, и подарки она на первых порах получала с лихвой. Хотя подарки, если задуматься, всегда были какими-то неуклюжими. Духи имели пронзительно-резкий и приторно-противный запах, от которого Катеньку воротило. А конфеты она не ела, поскольку сладкого не любила.

Коробки с шоколадом шли то к домашнему чаепитию, то к ланчу на работу, часть сластей с удовольствием съедала младшая сестрёнка.

Однако же духами Катенька мужественно пользовалась, встречаясь с незадачливым дарителем, чтобы ему было приятно.

– А-а-а! – говаривал он, чмокая её за ухом, словно нарочно проверял, чем она надушилась. – Мои духи! Классные, правда?

И Катенька, внутренне сжавшись от отвращения к запаху, хвалила подарок и выказывала готовность пользоваться ими поклоннику в угоду.

И коробкам «Рафаэлло» радовалась очень натурально и достоверно.

Правда, эпоха комплиментов, заискиваний, даров и подношений быстро закончилась и перетекла в эпоху недовольства и нотаций на тему, какой нужно быть женщине, чтобы соответствовать идеалу, созданному воображением взыскательного поклонника. А уж формула «На первом месте у тебя должен быть я, на втором – я, на третьем – тоже я» добила бедную Катеньку окончательно.

Но с днём рождения Вадик её поздравлял. Значит, и она должна его поздравить. С днём рождения. И с мужским днём. Ведь он же мужчина. Хотя вести себя стал как баба, вздорная, базарная и склочная, – капризничал, кокетничал, истерил, пилил, придирался к мелочам и ерунде, ругался по пустякам. Да ещё и делал из Катеньки виновницу всех конфликтов – провоцировала якобы она его на недовольство.

– Вот зачем ты весной ездила в Питер? – начинал искать причину для выяснения отношений Вадик.

– В командировку, – опять привычно оправдывалась Катенька, понимая, что таким образом товарищ самоутверждается.

Однако она не показывала и виду этого своего знания, потому что в подобные командировки его-то никогда не посылали. И на социальной лестнице он стоял на ступеньку ниже, а уж на культурно-образовательной – и подавно. Но Катенька упорно делала вид, что они равны, – чтобы всё было «по справедливости», чтобы Вадик не чувствовал себя неполноценным и ущербным.

– А отказаться нельзя было? – обиженно-угрожающе возвышал голос Вадик.

– Но как я откажусь! – восклицала Катенька. – Ведь это же работа, пойми!

– А я? – капризно рычал он. – А я? Тебе, что, работа дороже меня? Что ты там три дня делала?

Спор был бесконечен и неисчерпаем, как вселенная.

И любой Катенькин довод вызывал бурю негодования. А даже регулярно высылаемые фотоотчёты не имели никакого вразумляющего эффекта.

Она видела, что Вадик просто хочет быть хозяином положения и получает от этого удовольствие – унижая и оскорбляя.

Но понимая все низменные поползновения, она включалась в эту абсурдную игру и, следуя «правилам», искала свои несуществующую вину и оправдания. И также искренне пыталась спуститься на его, Вадикову, ступеньку, а заодно и стать лучше, чтобы кавалер не мог высказать ей ни укора, ни попрёка. Но эти слова каждый раз у него находились, причём всегда новые и абсолютно непрогнозируемые. И не просто слова, а большое нагромождение фраз и обвинений.

Роман измотал бедную Катеньку. И после очередного выяснения отношений из-за какого-то глупого пустяка она с чувством облегчения рассталась с Вадиком.

Но теперь спустя два месяца она сидит за столом и думает, почему всех она поздравила, а его нет? Как-то нехорошо. И некрасиво с её, Катенькиной, стороны. И как это – взять и не поздравить человека с днём рождения! И с Днём защитника Отечества. Хотя в армии Вадик не служил.

И все их общие знакомые его, конечно, поздравили с днём рождения. И Ивановы, и Петровы, и Васильевы.

А она, получается, нет?

День рождения Вадик отмечать не будет. Он никогда его не отмечает. К тому же ему сорок. А сорок лет отмечать нельзя. Он об этом всем знакомым сказал уже очень давно, ещё когда они с Катенькой встречались.

Но как не поздравить?

Ведь встречались-то они почти три года. И сначала очень даже романтично и хорошо всё было.

Но потом переменилось. А сколько было поставлено Катеньке сроков и ультиматумов!

– Ну когда ты ко мне переедешь? Сколько можно! Не ответишь до Нового года – всё! Больше ты меня не увидишь! И не услышишь обо мне! – Вадик никогда не подвергал сомнению свою королевскую позицию.

Но приходил Новый год, а сказать «да» Катенька не могла.

Что-то её удерживало. И не могла она решиться и согласиться жить под прицелом оценивающих глаз, в вечных поправках, одёргиваниях и стремлении её улучшить, усовершенствовать и построить. Но она уговаривала себя, что почти пятнадцать лет разницы в возрасте дают Вадику право чему-то учить её. По крайней мере, она старалась убедить себя в этом. Но чувство протеста вспыхивало каждый раз с новой силой и выливалось в очередную ссору.

Ультиматумы и перспектива провести всю жизнь в обществе манипулятора заставили Катеньку наконец одуматься и порвать с Вадиком.

Но всё-таки какой букетище он подарил ей на день рождения! И духи тоже, хоть и противные, но дорогие. А как красиво они были упакованы!

Катенька, не отрываясь от клавиатуры, усмехается своим мыслям и продолжает терзаться разбуженными сомнениями.

Получается, что она его не поздравит? А это как-то нехорошо.

Да, но ведь позвонишь – обязательно помиришься. И всё опять закрутится.

Задумавшись, Катенька ловит себя на мысли, что начала вспоминать хорошие и красивые моменты и ей вроде даже захотелось возобновить отношения. К тому же и в ушах у неё подаренные Вадиком серёжки. Серёжки красивые, золотые, с камешками под цвет голубых глаз. Ну и под цвет блузочки, с которой она их иногда надевает. И сегодня тоже надела, словно в честь памятного события.

Катенька проверяет, закрыты ли замочки, не расстегнулись ли, зацепившись за воротничок. И удостоверившись, что всё нормально, опять начинает вспоминать.

Однако от романтики, связанной с единственным понравившимся подарком, её мысли опять сбиваются к неприятному.

Она вспоминает Иришку.

О-о-о, Иришка!

Вот, где эталон-то! Вот, на кого было приказано ей равняться – тянуть вверх подбородок и носочек, с кого брать пример.

Правда, Иришка, сама сделала от Вадика ноги – с тем же вытянутым носочком – после десятка лет гражданского брака. А ведь никогда, по его рассказам, слова ему поперёк не говорила – всё принимала молча, потупив глаза, опустив голову вниз и скрестив руки на груди.

Большей нелепицы вообразить себе трудно, но и ушла Иришка от Вадика якобы потому, что хотела, чтобы он стал счастливым – без неё – нашёл бы свой идеал. Благородная была девушка, собой, можно сказать, ради любимого пожертвовала.

«Вот какой надо быть!» – читалось за его полным апломба и гордости рассказом о бескорыстном подвиге Иришки.

Вот Вадик его, этот идеал, и нашёл в лице Катеньки.

Этими поучительными с лёгким привкусом абсурда историями из своего прошлого, произносимыми назидательно-поучительным тоном, Вадик регулярно потчевал Катеньку. Конечно, он же был старше и считал себя вправе учить и воспитывать!

Катенька на молекулярном уровне чувствовала и понимала, что Иришку он тоже «достал» и та просто сбежала.

И Маришка, ещё один рекомендованный образец для подражания из его прошлого, сбежала. Но якобы очень сожалела и пыталась всё вернуть, засыпая неумолимого принципиального Вадика призывными письмами и звонками. Но это было совсем давно – чуть ли не в эпоху динозавров. Так вот, Маришка тоже всегда была очень правильной. И на неё тоже Катеньке рекомендовалось время от времени оглядываться.

Но вот, измучившись и выбившись из сил на пути к эталону, Катенька тоже сбежала – по протоптанной Иришкой и Маришкой тропинке.

Хотя сейчас она его просто поздравит. И уйдёт окончательно. Обязательно. Да она и не вернётся. И не собирается.

Катенька смотрит на часы.

До торжественного момента остаётся пятнадцать минут. В это время она и уложится – позвонит и поздравит.

Она нерешительно берёт в руки мобильный телефон.

– Алло, – осторожно говорит Катенька в трубку, – ну привет.

– Привет, – вяло и насторожённо отвечает именинник.

– Вадим! Поздравляю тебя! С днём рождения. И с двадцать третьим февраля, – всё ещё с опаской произносит Катенька, радуясь знакомым интонациям и всколыхнувшему хорошие воспоминания голосу.

– Ага, – самодовольно и по-барски откликается Вадик, – позвонила всё-таки!

– С праздником! – торжественным тоном продолжает она.

– Ну, спасибо. Я думал – не поздравишь, – обиженно и с претензией отвечает он.

– Счастья тебе! Здоровья! Радости! – сердечно желает «бывшему» Катенька.

– Постараюсь! – голос Вадика звучит уже совсем самоуверенно и излучает прекраснодушие.

Разговор продолжается недолго и прерывается почти сразу после произнесения всех формальностей.

Через полчаса, когда в офисе вовсю идёт фуршет с поздравительными речами и угощениями, Катенька получает СМСку: «Как тебе без меня?»

Среди общего коллективного веселья она грустно усмехается напыщенному тексту и понимает, что рассталась с Вадиком не зря.

Через час мобильник выдаёт уже сидящей на рабочем месте Катеньке ещё одно послание: «Любил, люблю, буду любить».

Катенька опять отвлекается от дел и начинает вспоминать романтические моменты общения с ничего не забывшим кавалером. Плохие эпизоды её память, как будто по заказу, отбрасывает, и Катенька даже иногда улыбается своим мыслям. К тому же и зрением своим Вадик пожертвовал ради неё – вопреки всем принципам написал целых две СМСки.

После работы Катенька выходит на заснеженную тёмную улицу и видит Вадика. На шапке и плечах у него небольшие горки снега, а в руках достаточно объёмный букет цветов в целлофане, что очень трогает барышню. Она отряхивает снег с куртки заждавшегося поклонника и принимает букет. Парочка целуется и идёт в кафе отмечать все праздники.

Поначалу они ведут себя очень осторожно и деликатно. Оба по-своему соскучились, оба вовсю миндальничают и стараются предстать в самом лучшем виде. И окончательно мирятся.

Очередное свидание назначается на следующий день. А потом они опять начинают встречаться, выбирая для встреч то гостиницы, то загородные отели. Вадик живёт с родителями и общения у себя дома не любит. «Вот если бы ты ко мне переехала, тогда другое дело!» – нелогично объясняет он ситуацию.

Так проходит практически медовый месяц, однако с каждым днём старые скрываемые и сдерживаемые привычки потихоньку выползают из своих тёмных нор.

– Почему ты так поздно? – опять третирует её Вадик, встречая вечером возле офиса.

– Клиент задержал, – защищается Катенька.

– А сказать нельзя было, что всё – рабочий день закончился? – не унимается Вадик.

– Но это работа! – оправдываясь, тихо пищит Катенька.

– А я тут стой и жди весь вечер? Ты эгоистка, ты никогда не думала обо мне, тебе важно, чтобы самой было хорошо! – обиженно констатирует Вадик и долго дует губы, всем видом показывая, какая Катенька плохая.

Темы придирок могут быть самыми разными и непредсказуемыми: о чём разговаривала с подругой по телефону, зачем надела короткую юбку или джинсы, почему накрасила губы так ярко, для чего так странно взглянула на официанта, почему тот так долго на неё смотрел.

Катенька понимает, что у Вадика за всем этим, наверное, скрывается чувство неполноценности, вызванное и разницей в возрасте, и тем, что он не слишком-то привлекателен внешне, и тем, что занимает другую нишу в социальной иерархии. И это осознание, понимание и сострадание к ближнему заставляют её терпеть, прощать и переживать.

За ссорами следуют примирения, за примирениями ссоры.

Иногда Катенька пытается объяснить Вадику, что так нельзя себя вести.

– Давай снимем квартиру, мне будет, куда уйти. И мы станем жить вместе, – резонно предлагает она ему.

Но в ответ слышит оскорблённое:

– Это удар ниже пояса!

Говорить о том, что Вадик не в состоянии обеспечить им жильё, строжайше запрещено.

– Тогда давай расстанемся! – устало предлагает теряющая терпение Катенька.

– Опомнись! – патетически восклицает Вадик.

И во время одного свидания Катенька и Вадик разговаривают, вспоминают, рассказывают, делятся новостями и впечатлениями, уточняют мелочи, нюансы и подробности, раздражаются, сдерживаются, выясняют отношения и в итоге опять ссорятся.

Катенька в сердцах говорит «всё» и, оставив на столе недопитый кофе, хлопает ресторанной дверью и уходит.

Ближе к полуночи она едет домой одна на такси.

В сердце у неё печаль, разочарование, обида и горький осадок.

В руках – букет цветов.

Телефон противно пищит в сумочке. Катенька смотрит на экран:

«Извинись!» – требует Вадик.

«Надо было СМСкой поздравить!» – ругает она себя, вспоминая, с чего началась вторая серия, и кладёт телефон обратно в сумочку.

© Светлана Данилина