Современная литература. Здесь будут небольшие рассказы интересных, с моей т.з., авторов.

Современная литература. Здесь будут небольшие рассказы интересных, с моей т.з., авторов.

Арчет

СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Сидим на кухне, чай пьем… Вечером. 
И тут уши Шуршафчика, (а это такие уши, которые обязаны хоть раз в жизни встать торчком) - становятся торчком. 
- Ты слышишь? - спрашивает Шуршафчик обеспокоенно. 
А я ничего не слышу. Шуршафчик-то вот он, сидит. Значит, и звуков на кухне почти нет. 
- Не, - говорю, - не слышу. 
Тут он подбегает к холодильнику и давай перед ним прыгать. Уцепился зубками за ручку, вскарабкался на нее и открыл морозилку. Оттуда (опять же, зубами) вытащил кусок газеты, в который что-то было завернуто. Газета давно покрылась слоем инея. 

- Вот! - Шуршафчик выбросил сверток на пол и с видом победителя стал разворачивать. - Что, и теперь не слышишь? 
- Нет. 
Шуршафчик тихонько взрыкнул и вытащил из свертка селедку. 
Рыбина смотрела укоризненно. 
- Ты ее зачем туда засунул? - спросил Шуршафчик. 
- Не помню… С Нового года осталась, кажется. 
- Не помнит он… Ну-ка взял в руки! 
Я поднял селедку с пола. 
- Пошли! 
Мы прошли по коридору, причем Шуршафчик бежал первым. Остановились мы около вешалки с одеждой. 
- Подними ее вверх и сделай круг над вешалкой. 
Я сделал. 
- Пошли обратно теперь. 
Мы пошли обратно. Пришли. Уселись. Я положил селедку на стол. 

- Вот. Теперь все в порядке… - Шуршафчик облегченно вздохнул и развалился на стуле. - Убирай ее обратно. Только в холодильник, не в морозилку. 
Я снова завернул сельдь в газету и положил на верхнюю полку. Потом уселся перед Шуршафчиком и потребовал объяснений. 

- Сельдь, - сказал он нехотя, - не любит, когда ее хранят в холодильнике. Ей там холодно. 
- Логично. А пельменям не холодно? 
- Пельмени тупые. Им пофиг. Кроме того, с селедкой у них большая разница. 
- Какая? 
- У нее есть глаза. А у них нет. Поэтому ей холодно, а им пофиг. 
- Не вижу связи. 
- Не видь. 
И Шуршафчик усмехнулся с видом Диогена, плюющего на всех с высокой бочки. 
- Ладно, а зачем я носил селедку в прихожую и кружил над вешалкой? 
-А сам не догадываешься? 
- Нет. 
- У нее была мечта… - снисходительно пояснил Шуршафчик. - Хоть раз жизни побыть не под шубой, а над. Но она же не летучая рыба… для нее это важно… Впрочем, нам не понять... Да. Вот ты и выполнил ее желание, извинившись за то, что морозил ее в морозилке. Не все же рыбкам на людей горбатиться. Это справедливо. 
Я попытался найти сбой в его логике, и, кажется, нашел. 
- Стоп, а шпроты? У них тоже есть глаза и им тоже холодно. 
- Шпроты?.. - Шуршафчик хихикнул. - Шпроты они почти как пельмени. Глаза маленькие у них, без выражения. И вообще - кто интересуется мнением шпрот?.. Никто не интересуется. 
Справедливость, да.

12:38
RSS
12:39
15:24
+2
На самом деле, Шуршавчик прав. Не знаю, что конкретно он из себя представляет, но уши ему не нужны.
Он точно знает, что самого главного глазами не увидишь)))))
Я бы тоже себе такого завела. Так приятно исполнять чью-то мечту…
Ира это легко, достаточно взять например клей, налить в пакет и понюхать, или покурить травку, эффект будет примерно такой же)))))
Прикольно, по моему они оба обкурились))))))
18:44
Хороший рассказ.
Стиль напоминает Пелевина, но только в самой основе. Общий почерк конечно-же другой.
Рассказ может и хороший, а персонажи обкуренные)))
19:30
Там если и обкуренный, то один персонаж) Второй — плод его воображения. Или материализовавшееся его второе Я)
ну один, главное укуренный в хлам))))))))
20:06
Это еще не в хлам. Ща я выложу парочку рассказов Пелевина.
угу, я потом прочту)
23:16
Когда «потом»?
когда буду свободна))
09:08
Да что Вы пристали с этим «укуренный в хлам»!!! Вы не поверите, возможно, но некоторые творческие люди способны видеть «мультики» без употребления наркотиков либо алкоголя. Это потрясающее и редкое качество.
Я знаю, что некоторые творческие люди ещё и страдают шизофренией, но в целом таланты)
11:11
Любой человек в той или иной степени подвержен шизофрении.
Любой актер вжившийся в роль — это типичный шизофреник.
Любой хороший следователь, ставя себя на место преступника, становиться шизофреником.
Шизофрения, это раздвоение личности. И оно есть у всех. Но оно управляемо основной личностью. Заболеванием же считается то, когда основная личность не может контролировать другие личности человека, а иногда побочная личность подменяет основную.
Да всех нас вылечат))))
00:34
"- У нее была мечта… — снисходительно пояснил Шуршафчик. — Хоть раз жизни побыть не под шубой, а над."… Но не совсем понятно… Поскольку она еще сельдь в целом т.с. замороженном виде, то ПОД шубой она не разу не была. И потом, у нее никак бы не получилось ни разу в жизни побыть «под шубой». После смерти — да. Ее труп расчленили, нарезали, и приготовили салат. Но при жизни, побыть «под шубой» — это мечта не выполнимая. А вот НАД шубой живую селедку можно так-же «покатать». Это мечта как раз выполнимая.
Однако, тут ее мечта не исполнилась. Теперь, после ее смерти можно делать что угодно, хоть пронести ее НАД шубой, хоть кремировать, и развеять ее прах на побережье Тихого океана, — Шуршафчик это знал, поэтому и отвечал нехотя…
Напомнило… смотреть с 5:22, песня продуктов. Но советую посмотреть весь мюзикл. это шедевр.

Комментарий удален
21:42
Светлана Комарова

ПРИ ОЛЬГЕ НЕ ПОМИРАЮТ

Я лежу на сохранении в деревенской больнице в семи тысячах километров от Москвы. Больничка деревянная, несколько палат. В ней тихо и уютно. Деревня маленькая, все всех знают. Меня тоже все знают. За три года я успела переучить кучу деревенских детей. Я отдыхаю, читаю книжки и болтаю с соседками по палате. Я знаю, что у меня девочка. Все говорят, что мальчик. Я не спорю, зачем спорить, я знаю, что это девочка. Я знаю, что у нее темные волосы и карие глаза. Четыре месяца назад я открыла глаза и увидела в черном небе падающую звезду. С этого момента я знала, что беременна кареглазой девочкой. Зачем спорить, мне все равно, что они говорят.

В больнице начинается суета. Привезли кого-то тяжелого. Это событие. Все нервничают. В палату заходит санитарка с ведром и шваброй. Мы пристаем с расспросами.

«Да не помрет, не переживайте. Там Ольга. При Ольге не помирают».

Ольга — деревенская медсестра, щуплая худосочная блондинка, громогласная грубиянка, которая вихрем носится по больнице. Ходить она не может, она может носиться, орать на санитарок, что плохо прохлорировали туалеты, гонять мужиков, нарушающих больничную дисциплину.

Иногда она заходит поболтать. Ей с нами интересно. Из четырех человек в палате две не деревенские, пришлые. Из другого мира. Она тоже хочет в другой мир. Она здесь чужая. Ольга не может смириться с деревенской унылой действительностью. Она рассказывает, что встречается со старшим лейтенантом из соседнего гарнизона и, может быть, уедет с ним отсюда. Мы делаем вид, что верим в счастливый исход романа. Ольге тридцать пять, лейтенанту двадцать семь. У Ольги четырнадцатилетний сын и больной отец, который тоже не верит в счастливый исход, но не делает вида. Ольга расстраивается, что отец не верит в исход из деревни в светлое будущее.

Ольга — легенда. Когда ее смена, больные не умирают, даже если им совсем уже пора умереть, они умудряются дотерпеть до конца Ольгиной смены и умереть без нее. Когда она рядом с безнадежным больным, это похоже на то, что она полным потоком льет свою жизнь в воронку уходящей жизни человека. Иногда они передумывают умирать и потом благодарят Ольгу. Иногда Ольга остается в больнице, чтобы не дать человеку умереть. Она как-то знает, кому время пришло, а кому нужно подождать.

Через два месяца после сохранения в двенадцать ночи меня привозят в больницу со схватками. Схватки через пять минут. Я сама все понимаю. Это мой второй ребенок. Двадцать шестая неделя беременности. Моей нерожденной девочке с карими глазами осталось жить несколько часов. Гинеколог дома. Ей не хочется идти в больницу ради безнадежного случая. Ночь, ранняя весна, темень и холод. Меня принимает акушерка, мать моей бывшей ученицы. Я слышу, как она звонит домой гинекологу. Микрофон древнего телефона орет так, что за тонкой дощатой стеной палаты слышно весь разговор:

— Какое раскрытие?

— Четыре с половиной пальца.

— А схватки?

— Через минуту.

— Чего я пойду ночью, она все равно выкинет. Разберись без меня.

Акушерка везет капельницу и прячет от меня глаза. Я лежу в коридоре. В палатах нет мест. Больничка маленькая. Я все понимаю, но не могу смириться с тем, что моей девочки скоро не станет.

— Кто из медсестер в смене?

— Ольга. Сейчас разбужу.

У моей девочки есть надежда. Даже если все все понимают, нам повезло. Здесь Ольга. Это последнее, во что я могу верить. Я верю в Ольгу.

В медсестринской быстрая возня.

— Чего ты меня сразу не разбудила?!

— А чего будить, если схватки через минуту?!

— Твое какое дело?! — Ольга с матом несется по коридору, проверяет капельницу. Она прячет от меня глаза.

— Сделать уже ничего нельзя, у тебя роды. Молись.

Я все понимаю, но держусь за Ольгу как за серебряную струну, соединяющую явленный мир с потусторонним чудом.

— Молись Богородице, проси, чтобы она спасла ребенка. Все равно выкинешь, но, может быть, чудом выживет. Я буду с тобой молиться.

Я не верю в Богородицу, я верю в Ольгу.

— Ольга, я не знаю ни одной молитвы.

— Я буду говорить, а ты повторяй, — Ольга садится на кровать и берет меня за руку.

Я послушно повторяю за Ольгой слова первой в жизни молитвы. Я не прошу, чтобы ребенок остался в живых. Я прошу о том, чтобы он не рождался. Я ищу защиты и помощи у двух матерей. Дева Мария, оставь мне мою девочку. Если ты оставишь ее, она будет носить твое имя.

Мы держимся за руки всю ночь. К шести утра схватки останавливаются. В восемь приходит гинеколог. Я сплю. Я устала.

— Заснула? Это хорошо. Давно выкинула?
Я не хочу видеть врача, бросившего меня ночью на сельскую акушерку и медсестру. Я закрываю глаза и отворачиваюсь к стене. Акушерка рассказывает ей, что роды остановились. Меня ведут в смотровую. Раскрытия нет.

Роды не останавливаются. Так не бывает. Но при Ольге не умирают. И, если это очень важно, и две женщины просят третью о спасении ребенка, она не может не откликнуться.
Я уеду из этой деревни через пять лет. Еще через пятнадцать я встречусь со своими бывшими учениками в Москве.

— Ольгу помните? Смогла она оттуда уехать?

Ольга вышла замуж за своего лейтенанта и переехала жить в военный городок.

— При ней так никто и не умирал?

— Не умирал.

— Я рада, что у нее все сложилось.

Они прячут от меня глаза. Лейтенант уехал в другой гарнизон. Она должна была уехать следом за ним, зашла на почту за его письмом, торопилась в больницу. Когда вышла на крыльцо, поскользнулась на льду, упала на ступеньки и сломала шейные позвонки.

Мою кареглазую дочь зовут Мария. Она думает, что ее назвали в честь бабушек. Когда в середине лета я родила ее все в той же деревенской больнице, Ольга приходила на нее посмотреть.

Может быть, нам нужно молиться о том, чтобы в больницах не прекращались Ольги, которые не сдаются даже, когда сделать уже ничего нельзя?
21:43
Фото Автора с детьми
23:40
Хороший рассказ.
Когда дочитал до конца, почему то вспомнилась не к месту то-ли пословица, то-ли поговорка «Что имеем — не храним, потерявши — плачем»… Стало чуть чуть обидно за Ольгу, она очень серьезно относилась к бедам чужих ей людей, может быть потому что не считала их чужими? А сама вот так глупо умерла. Есть такое библейское слово — человеколюбие. Вот Ольга обладала таким бесценным даром. Люди не умирали в ее дежурство не по тому что она колдунья, или еще по каким-то мистическим причинам. Нет, думаю она была обычным человеком. Но обладающая даром ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЯ — заставляла верить людей в то, что пока она рядом, они не умрут.
Если хотите по научному, то это можно определить как эффект плацебо. Она была этим эффектом.
09:02
+1
ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

— Содрогнись, смертный! Перед тобой я — Кхал'ен, джинн высшего порядка, владыка…
— А я Валера. Безработный. И что?

Пурпурный джинн посинел от гнева. К счастью, он ничем не мог навредить тому, кто освободил его. Освободившим был мужчина средних лет, одетый в бордовый халат. Его мокрые вороные волосы доходили до плеч. Большие глаза, прорезанные сетью красных нитей, не выражали ничего, кроме насмешки и усталости. Было неясно, смеется ли человек над собой или над джинном. Он и сам не знал.

— Я исполню три твоих желания и удалюсь из этого… Места.

Место было завалено бутылками, сигаретами и прочим хламом. В углу была большая паутина с большим пауком, на стене с тусклыми обоями висела картина. На картине было изображено утренее озеро и купающаяся в нем девушка.

— Три желания… Заманчиво. Кстати, это моя квартира. Сейчас лето. Двадцать первое июля. Мы, кстати, в К…
— Знаю. Знаю, какое число и где мы. Загадывай желания.
— Ты нетерпелив. А я ведь освободил тебя.
— Не вижу блестящих глаз и жажды бесконечных богатств.
— А оно мне надо?

Мужчина встал с кресла и, пнув развалившегося в лучах солнца кота, прошел на балкон. Выругался и с досадой оглянулся.

— Сигарету мне. Живо.
— Исполнено!

В руке Валеры появилась сигарета.

— У тебя осталось одно желание.
— Два.
— Я думал, тебе все равно и ты не заметишь.
— Очень смешно, — огрызнулся мужчина и закурил.

Джинн пожал туманными плечами и полетел на кухню. Плюнул на обломки вазы, которую накануне разбил Валера. Ваза продержалась около тысячи лет — огромный срок. И все для того, подумал Кхал'ен, чтобы попасть в квартиру алкоголика, который прожигает свою жизнь.

На кухне было тускло. Солнце сюда не попадало. Тихо шипело упавшее на пол радио. В миске кота и в кастрюле на плите покоилась картошка с кусочками мяса: оказалось, Валера готовил для себя тоже самое, что и для кота. Джинн, полный энергии и желания жить после многовекового сна, находился в замешательстве. Он не знал, что может заставить человека опуститься до тупого алгоритма «сон-еда-существование-еда-сон». Помимо, конечно, нескольких довольно обыкновенных причин.

Джинн достал из буфета бутылку вина и вернулся на балкон. Валера все еще курил.

— Давно она тебя бросила?
— Три месяца. Или год. Я уже ничего не помню.
— Можно?

Джин указал туманным пальцем на висок Валеры.

— Я не знаю, что ты там будешь делать, Келах. Но валяй.
— Кхал'ен.
— Будешь Коляном.

Джин влетел в голову Валеры. Ему было интересно, что не так с парнем: более того, хотелось узнать, что сейчас творится в мире. Отголоски чужих мыслей и волны машин дали ему общее понятие о моральном строе, логике и состоянии современного мира, но этого было недостаточно. Все довольно сильно изменилось.

Хотя вон тот сарай, слева от пятиэтажного серого здания, стоял, кажется, и тысячу лет назад.

Тут джинн перестал глядеть на пейзаж, открывающийся с балкона, и устремился из текущих мыслей Валеры в глубину его подсознания.

Лучше бы он этого не делал.

Там горел черный огонь.

Кхал'ен прошел мимо сгорбившегося дерева с мерзко шевелящимися ветками. Увернулся от потока злого смеха, решил не обращать внимания на семь гробов, из которых доносились голоса, полные радости. Среди спутанных мыслей с трудом выцепил ту, что определяла нынешнее состояние Валеры и была началом конца в его голове. Иногда таких мыслей было много, и они объединялись в одну. Здесь же из одной выливалось и все остальное.

Джинн достаточно погулял по чужим сознаниям, чтобы разбираться в хитросплетениях человеческой души. Душа человека, подумал Кхал'ен, изменилась, стала более черной и сумбурной. Впрочем, судить по одному алкоголику было глупо.

Пробравшись сквозь черные воспоминания, джинн ухватил то самое — начальное, и тут же оказался в кабинете врача.

— Валерий. У нас для вас плохие новости…

Миловидная светловолосая девушка схватила плечо Валерия. Это был совсем другой человек, не тот, что освободил джинна. Нет, у этого были живые глаза, короткие волосы, а еще он…

— Что там?
— Рак.

Он был живым ровно до этого момента.

«Почему так банально?!» — выругался джинн и вылетел из сознания Валеры. Валера посмотрел на джинна. Затем потушил о него сигарету. Оперся на рассыхающееся деревянное ограждение балкона и продолжил смотреть на окраину города. Был день. Было тепло.

— Так. Рак я уничтожу. Если захочешь, будешь здоровым до конца жизни. У тебя еще останется еще одно желание, парень, и не думай, что это мало.
— Только что ты хотел меня обмануть и побыстрее растратить мои желания самым бесполезным образом, а теперь помогаешь.
— Я не люблю исполнять желания. Ты должен понимать это. Баланс и все такое.

Джинн тоже облокотился на ограждение. Взглянул на солнце.

— Но тебе хочется помочь. Ты не совершил ничего плохого и не был ублюдком. Так значит…
— Может, мне нравится быть ублюдком. Нравится умирать. Может, я прочувствовал вкус смерти.
— Хорошо. Могу убить тебя.
— Не торопись.
— Я тебя не понимаю.

Валера закашлялся. Посмотрел на руку, усеянную каплями крови.

— А я себя отлично понимаю. Иногда мне кажется, Колян, что все хорошо. Не случись этого, мне бы продолжили лгать. Таня. Любит она. Как же!

Валерий треснул кулаком по стене и зарычал.

— Кто еще? Друзья? Ха! Тусовка из семи дебилов, между которыми нет дружбы. Тусовка потому, что скучно. Потому, что страшно одному. Друзья. Вот как это называется.
— Да успокойся ты…
— Успокоиться?! Ты знаешь, что сестра чуть ли не с чемоданами ко мне приходит?! Лишь бы я ей отдал квартиру. Никакого сострадания. Да и не было никогда. Замолчи, Кхал'ен. Это не самое страшное. Страшно то, что я бы вел себя так же. Мне не нужно жить не потому, что меня все бросили. Тут другое. Бросил бы я. Я — такой же. Бесполезный кусок мяса с черной душой.

Джинн молчал. Полумертвый сплюнул и прошел обратно в комнату. Посмотрел на картину.

— Отправь меня туда, джинн. В мир, где в воде отражается солнце. Где купается девушка. Я ничего не хочу помнить. Я ничего не желаю. Только забыть и повернуть время вспять.
— А третье желание?
— Позаботься о коте.

Валерий провел рукой по картине. Поправил ее. Улыбнулся.

— Два года назад я видел это. Вживую. Был счастлив. А потом нарисовал. Не зря, оказывается. Не зря.

Он улыбнулся. Глаза наполнились слезами.

Человек исчез в картине. Кхал'ен в одну секунду изменил свой облик. Длинноволосый, здоровый мужчина с уставшими глазами. Он осмотрел комнату и взмахнул рукой: бардак рассеялся, стало чисто до блеска.

В комнату зашел кот. Увидел, что внешностью его хозяина обладает не хозяин. Зашипел.

Но через час уже довольно мурлыкал, поедая корм. В кресле сидел Кхал'ен. Он сжимал в руках кружку с горячим чаем и смотрел на картину: там купались двое. Счастливые, здоровые люди, верящие в себя и тех, кто был им близок.

Джинн сидел и смотрел. Он знал: нет ничего страшнее, чем отсутствие желаний.

© Большой Проигрыватель
09:02
10:40
И снова интересный рассказ. Не обычный и не ординарный. Я уже ловлю себя на том, что каждое утро смотрю, не появилось ли еще одного рассказа у Парадокса, чтобы с удовольствием его прочитать.
Отсутствие желаний — это следствие утраченной воли к жизни. Когда пропадает самое главное желание, желание жить, все остальные пропадают тоже, потому что проистекают из этого первого и главного.
Примерно тоже самое случилось с реальной девушкой. Она умерла не столько из-за рака, его можно было победить. Её убило отсутствие желаний.
09:26
… отчего мы утомились? Отчего мы, вначале такие страстные, смелые, благородные, верующие, к 30 — 35 годам становимся уже полными банкротами? Отчего один гаснет в чахотке, другой пускает пулю в лоб, третий ищет забвения в водке, картах, четвёртый, чтобы заглушить страх и тоску, цинически топчет ногами портрет своей чистой, прекрасной молодости? Отчего мы, упавши раз, уже не стараемся подняться и, потерявши одно, не ищем другого? Отчего?..
… разбойник, висевший на кресте, сумел вернуть себе жизненную радость и смелую, осуществимую надежду, хотя, быть может, ему оставалось жить не больше часа. У вас впереди ещё длинные годы, и я, вероятно, умру не так скоро, как кажется. Что если бы чудом настоящее оказалось сном, страшным кошмаром, и мы проснулись бы обновлённые, чистые, сильные, гордые своею правдой? Сладкие мечты жгут меня, и я едва дышу от волнения. Мне страшно хочется жить, хочется, чтобы наша жизнь была свята, высока и торжественна, как свод небесный. Будем жить! Солнце не восходит два раза в день…

© Антон Павлович Чехов
14:35
Человек, который рассмотрел все это и написал… сам болен… не раком, болен душой.
Потому что невозможно быть полностью здоровым, когда ты видишь, что не для кого и не для чего жить.
Беспринципность, алчность, лицемерие, равнодушие, лживость, безразличие… как можно жить во всем этом здоровым?
А когда болеет душа, то у нее не разворачиваются крылья… больная птица не летает, больная душа не мечтает…

Странно только, что Джинн захотел основаться, он же вечный странник. Тем более. когда много лет проводишь в тесной лампе, так хочется свободы!!! Полета! Новых впечатлений!!!
Но… похоже, что Джинн тоже заболел.
Видимо это заразно и не лечится
14:37
Джин выполнял 3-е желание, заботится о коте. Помрет кот, и джин улетит.
14:39
Да, что-то я не подумала)) Он же обязан))
Неплохо он приковал его к коту))))
08:58
Давно это было. Я совсем ещё ребёнком был. Помню, что каждое лето ездил в деревню. Там жили мои дед и бабушка. Мне очень нравилось приезжать к ним. Случилось так, что бабушка умерла. Мой отец, спустя некоторое время, чтобы хоть кто-то был рядом с моим дедом, отвёз меня к нему. Побыв с нами несколько дней, он уехал. Деду было тяжело, но он старался этого не показывать. Дед был красивым, рослым мужчиной. В прошлом военный. Всегда гладко выбрит, аккуратно одет. Его большие руки особенно запомнились мне, когда он горячими, шершавыми ладонями с нежностью гладил меня по щекам.

Однажды вечером мы с дедом смотрели телевизор. Я вспомнил, что отец привёз сюда видеомагнитофон. Тут же в ящике была пара видеокассет. Увидев, что я перебираю их, дед спросил:

— Серёжа, может хочешь посмотреть чего-нибудь?
— Вот, — я протянул кассету, на которой был записан какой-то ужастик. Дед одел очки, потом многозначительно разглядывал название.
— Ну что ж, а не боишься?

Я тихо рассмеялся и, желая казаться взрослым, ответил, что не боюсь. Я помог всё включить и мы начали смотреть. Было очень волнительно. Дед, скрестив руки на груди, смотрел со мной. Ничего такого, что могло бы повредить мою детскую психику, в том фильме не было, поэтому дед лишь иногда улыбался, глядя на мою реакцию. Во время просмотра у меня начали слипаться глаза. Так и заснул. Проснулся среди ночи уже в кровати. Очень сильно хотелось пить. Дошёл до коридора и заметил, что на кухне горит свет. Я думал, что дед уже спит. Захожу, а он сидит за столом. На полочке фотографии бабушки в рамке. Сидит, закрыв ладонью рот, и вздрагивает, тихо всхлипывая. Я спросил, весь дрожа:

— Деда?

Он резко поднял голову и я увидел, что по красным его щекам бегут крупные слёзы. Он растерялся и быстро стал их оттирать, ласково приговаривая:

— Серёжа, а ты почему не спишь?
— Пить хочу, деда, — шептал я, смотря ему в глаза. Ребёнок я ещё. Тогда подумал, что он тоже фильма испугался. — Тебе страшно?

Я подошёл к нему. Он меня обнял и медленно прошептал:

— Страшно, Серёжа, страшно…

P.S. Прошло уже много лет. Я женат. Есть сын. Понимаю, что он вырастет, тоже заведёт семью и оставит нас. Так заведено. Дети не могут всегда быть с нами. Единственный, кто будет рядом — это человек, которого ты любишь. Человек, который любит тебя. Твоя половина. Твоя жизнь. Твой приют. Знаю, что однажды её или меня не станет. И только сейчас понимаю, что говорил мне тогда дед:

— Страшно… страшно одному остаться.

©Inkinо  
08:58
10:44
Входя будить меня с утра,
Кого ты видишь, медсестра?
Старик капризный, по привычке
Еще живущий кое-как,
Полуслепой, полудурак,
«Живущий» впору взять в кавычки.

Не слышит — надрываться надо,
Изводит попусту харчи.
Бубнит всё время — нет с ним сладу.
Ну сколько можно, замолчи!
Тарелку на пол опрокинул.

Где туфли? Где носок второй?
Последний, мать твою, герой.
Слезай с кровати! Чтоб ты сгинул…
Сестра! Взгляни в мои глаза! Сумей увидеть то, что за…

За этой немощью и болью,
За жизнью прожитой, большой.
За пиджаком, побитым молью,
За кожей дряблой, за душой.
За гранью нынешнего дня
Попробуй разглядеть меня…

Я мальчик! Непоседа милый,
Веселый, озорной слегка.
Мне страшно. Мне лет пять от силы,
А карусель так высока!
Но вот отец и мама рядом,
Я в них впиваюсь цепким взглядом.
И хоть мой страх неистребим,
Я точно знаю, что любим…

Вот мне шестнадцать, я горю!
Душою в облаках парю!
Мечтаю, радуюсь, грущу,
Я молод, я любовь ищу.

И вот он, мой счастливый миг!
Мне двадцать восемь. Я жених!
Иду с любовью к алтарю,
И вновь горю, горю, горю.

Мне тридцать пять, растет семья,
У нас уже есть сыновья,
Свой дом, хозяйство и жена
Мне дочь вот-вот родить должна.

А жизнь летит, летит вперед!
Мне сорок пять — круговорот!
И дети не по дням растут.
Игрушки, школа, институт…

Всё! Упорхнули из гнезда
И разлетелись кто куда!
Замедлен бег небесных тел,
Наш дом уютный опустел.

Но мы с любимою вдвоем!
Ложимся вместе и встаем.
Она грустить мне не дает.
И жизнь опять летит вперед!

Теперь уже мне шестьдесят.
Вновь дети в доме голосят!
Внучат веселый хоровод.
О, как мы счастливы! Но вот…

… Померк внезапно солнца свет.
Моей любимой больше нет!
У счастья тоже есть предел.
Я за неделю поседел,
Осунулся, душой поник
И ощутил, что я старик…

Теперь живу я без затей,
Живу для внуков и детей.
Мой мир со мной, но с каждым днем
Всё меньше, меньше света в нём.

Крест старости взвалив на плечи,
Бреду устало в никуда.
Покрылось сердце коркой льда.
И время боль мою не лечит.
О Господи, как жизнь длинна,
Когда не радует она.

Но с этим следует смириться.
Ничто не вечно под луной.
А ты, склонившись надо мной,
Открой глаза свои, сестрица.
Я не старик капризный, нет!
Любимый муж, отец и дед…

… И мальчик маленький, доселе
В сиянье солнечного дня
Летящий в даль на карусели.
Попробуй разглядеть меня.
И, может, обо мне скорбя, найдешь себя!

https://ofigenno.com/
08:58
Чтобы все улыбнулись, пятница же! jokingly
Обзовём… эээ… например:

ВСПОМИНАЯ В.БИАНКИ — В ОТПУСК!!!

Хорошо летом в поезде. То тут, то там сероснежными сугробами лежит в коридоре постельное бельё, оставшееся с прошлого или с позапрошлого рейса.
«То тут то там! То тут то там!» – слышится то тут, то там перестук вагонных колес.
Гудит, свистит и шипит на всех проводница, выпучив свои круглые, как глаза у совы, груди. Пошумела и перестала, заперлась в своём купе и погрузилась в двухдневную спячку.
Под стук колёс тихонько переговариваются под сиденьем две сумки, в которых едут отдыхать несколько бутылок водки, да курица с варёными яйцами ведут свой извечный спор о том, что из них протухнет раньше…
Тепло. Проснёшься, бывало, ночью, весь мокрый от жары, и поймёшь наконец, что не куда-нибудь едешь, а на юг – в самое что ни на есть тепло…

От жары к телу прилипает рубаха, матрас, крошки, какие-то попутчики… Жаль, всё не те, что хотелось бы. «Закрыто на зиму!» – игриво шутит молодая соседка, наглухо застёгивая свой цветастый халатик.
Напрасно ты так, красавица. Солнце ведь жарит нещадно. Казалось бы, задёрни занавеску – и в купе воцарится живительная прохлада. Но нет ни занавески, ни прохлады.
Гляди, столик в купе раскалился до невозможности, и я разбиваю над ним яйца. Минута – и яичница готова!
Да что там яичница. Подойди к титану, поверни краник – и брызнет в твой «Доширак» струя живительного кипятка… Прямо на глазах вбирает в себя лапша драгоценную водопроводную влагу… А если с майонезом? Да с кетчупом? Нет для русского человека закуски дешевле!..
Но что за чу?! Как-то вдруг, всего лишь за два часа, закончилась водка, рассчитанная на три дня. Айда в вагон-ресторан!
Ба, кто-то ушёл в моих тапочках! Ну да не беда – ни ведь на самом деле не мои.
«Свежие пирожки! Кефир! Да и сама я ничего!» – весело кричит в коридоре разносчица из вагона-ресторана. Взглянув на жирность и срок годности, выбираю всё-таки кефир…
* * *
А вот и станция! Ласковые бабушки предлагают водку, прошлогоднюю ряженку с сегодняшней датой и пирожки, красиво разложенные прямо на перроне.
– Бери, милок, водочку! Свеженькая, домашняя, с пылу с жару. Ещё теплая.
Тут же продаются и горячая картошечка и курочка жареная, и гроза купе, рыба вяленая, и короли вагона – семечки. И не надо, вроде бы, тебе, а возьмёшь всё, чтобы потом, в конце пути, холодную картошку выбросить.
* * *
Однако, пора возвращаться в вагон.
– Двое суток отставания, – показываю я проводнице на расписание, зачем-то висящее на видном месте.
– Ерунда, от Краснодара прямой участок 40 километров – нагоним! – машет рукой опытная девушка.
Тем временем с платформы, с полотенцами на татуированных плечах, в белых майках, неспешно входят в вагон любители интеллектуальных игр. Заглядывают в купе, предлагают всем сыграть в города, шарады и буримэ. Вчера эти бессердечные каталы выиграли у одного пенсионера самое дорогое – очередь в туалет.
* * *
«Чух-чух, чух-чух!..» – кряхтит старенький тепловоз, с трудом двигая огромную пятнадцативагонную махину в сторону моря.
«Чух-чух, чух-чух!..» – громко переговариваются две таджички в соседнем купе.
«Вам шах и мат! Вам шах и мат!» – уныло и однообразно кричит одинокий шахматист в соседнем купе.
«Кап… кап-кап… кап-кап…» – это капает с верхней полки пот соседа.
Хороший сосед попался, спокойный, грех жаловаться. За трое суток лишь один раз спустился, поел пару часов, и опять спать. Отличный сосед, тихий, не пахнет. Не то, что тот, который едет один в соседнем купе, громко отпукивая непрошенных соседей.
А вот, кстати, и один из них! Немой библиотекарь появляется в дверях и знаками предлагает книги. Ну что там у тебя для нас, посланец культурного фронта? «Купе страха», «Смерть в поезде», «Проводница-убийца»… Прекрасный выбор, дружище!..
«Топ-топ-топ!.. А-а-а-а! Я пить хочу! Я есть хочу! Я писать хочу! Я какать хочу!» – это топают и кричат неугомонные детёныши пассажиров — пассажирята. Мамы-пассажирки терпеливо и неутомимо складывают еду в их широко, на полкупе, раскрытые рты…
«Чик-чик, чик-чик-чик, чик-чик-чик-чик! Чик!» – стучит по столу варёным яйцом аккуратный сосед-старичок. Ты бы, дед, занялся чем – книжку полистал или умер, что ли!.. Ведь два чемодана варёных яиц везёт и всё лупит и ест, лупит и ест!
Вот потянуло откуда-то костерком. Иду на запах – ба! Да это же наша сумасшедшая проводница-затейница выползла наконец из своей норы и топит титан, чтобы мы, не дай Бог, не замёрзли ночью! Как потревоженный улей, гудит титан. Ловко забрасывает в его нутро новую порцию угля очумевшая от жары ведьма.
Выйду-ка я в тамбур, чтобы глотнуть освежающего валидола.
Здесь заботливая мамаша учит своего детёныша писать между вагонами. Когда родители выпьют и заснут, ему придётся это делать самому.
Хорошо стоять здесь, кашлять в кромешном сигаретном аромате, и вдруг на узловой станции встретиться взглядом с девушкой из встречного поезда. Отчего грустишь, родная? Хочешь в туалет? И я хочу. Что поделать, санитарная зона…
* * *
А «дома», в купе, уже опять все легли спать. Тихо в вагоне, лишь хлопнет кто-нибудь рюмочку-другую кто-то из пассажиров – и… снова хлопнет.
Спать бы и спать, да на соседней полке ворочается симпатичная попутчица. Разметалась под простынёй. Вот так бы взять её! Вместе с простынёй! Да в тамбур! Храпи там, красавица!
Как это всё умиротворяет, успокаивает – тук-тук, бум-бум, буль-буль, дзинь-дзинь, хр-хр, чик-чик… Будет что рассказать психиатру!
А рано утром так хорошо проснуться под ласковое «Бельё сдаём!!!» и осознать, что вот она, долгожданная конечная остановка! И время пролетело быстрой птицей, словно и не было этих семи бутылок водки…
08:58
09:50
Немного поэзии. Аля Кудряшева.


Вот допустим, ему шесть, ему подарили новенький самокат. Практически взрослый мальчик, талантлив и языкат. Он носится по универмагу, не разворачивая подарочной бумаги, и всех вокруг задевает своим крылом. Пока какая-то тетя с мешками по пять кило не возьмет его за плечи, не повернет лицом и не скажет надрывным голосом с хрипотцой: «Дружок, не путайся под ногами, а то ведь в ушах звенит». Он опускает голову, царапает «извини» и выходит. Его никогда еще не ругали.
Потом он растет, умнеет, изучает устройства чайников и утюгов. Волосы у него темнеют, он ездит в свой Петергоф, он рослый не по годам, и мать за него горда, и у первого из одноклассников у него пробивается борода. То есть он чувствует, что он не из «низких тех», в восемнадцать поступает в элитарнейший Политех и учится лучше всех.
Но однажды он приезжает к родителям и застает новорожденную сестренку и сестренкину няню. Она говорит: «Тихо, девочка спит». Он встряхивает нечесаной головой, и уходит, и тяжко сопит, он бродит по городу, луна над ним — огромный теплый софит. Его еще ниоткуда не выгоняли.
В двадцать пять он читает лекции, как большой, его любят везде, куда бы он ни пошел, его дергают, лохматят и теребят, на е-мэйле по сотне писем «люблю тебя», но его шаблон — стандартное черта-с-два, и вообще надоела, кричит, эта ваша Москва, уеду туда, где тепло и рыжее карри. И когда ему пишут про мучения Оль и Кать, он смеется и сообщает: «Мне, мол, не привыкать». Он вообще гордится тем, что не привыкает.
И, допустим, в тридцать он посылает все на, открывает рамы и прыгает из окна — ну потому что девушка не дала, или бабушка умерла, или просто хочет, чтобы про него написали «Такие дела», или просто опять показалось, что он крылат, — вот он прыгает себе, попадает в ад и оказывается в такой невероятно яркой рыже-сиреневой гамме. Все вокруг горят, страдают и говорят, но какой-то черт ворчит: «Погоди еще» и говорит: «Чувак, не путайся под ногами». И пинает коленкой его под зад.

Он взлетает вверх, выходит за грань, за кадр.
Опирается о булыжник, устраивается на нем уютно, будто бы на диванчике.
Потом поднимает голову. Над головой закат.
И он почему-то плачет и тычется носом в пыльные одуванчики.
15:04
Многоточие

Наталья Юрьевна Сафронова

Рассказы пишутся странно — почти как дневник, не событийный, а задушевный. Потом, конечно, герои выходят из-под контроля, совершают необъяснимые поступки, но при этом отвечают мне на насущные вопросы. Не облекают суть в слова, но на душе становится яснее и чище.
Если тебе кто-то скажет, что пишет легко и с удовольствием — не верь. Пишется мучительно. Строчки выходят с тошнотой и удушьем. И порой кажется, что точку ставишь слишком торопливо, сюжет можно было бы продлить, если бы он давался хоть немного легче. Но писать все равно хочется, потому что это единственная возможность диалога с тобой. Диалога ежечасного, ежеминутного, пусть и беззвучного, даже бессловесного, но бьется что-то в душе, тоска по тебе, так старательно и глубоко запрятанная, забросанная бесплодными уговорами, пустыми вечными истинами и бесконечными повторами всех десяти заповедей, наконец, простой житейской логикой… А все-таки через весь этот мусор пробивается тоненький росток. Пусть живет!
Иду по улице и ловлю себя на том, что в каждом прохожем вижу тебя. Или жду, что вот сейчас увижу. Ты уехал, тебя нет в нашем городе, но я все равно оборачиваюсь вслед смутно похожему на тебя человеку и разочарованно вздыхаю: не ты. Говорят, нужно уметь жить здесь и сейчас. Не прошлым и не будущим, а настоящим. Общаться с теми, кто рядом, а не вести изматывающие призрачные диалоги. Правильно говорят, но все-таки что-то важное, самое ценное упускают. Не могу я не говорить с тобой. Мне порой кажется, что с тобой разговариваю уже не я, а что-то внутри меня, то, что выше, больше меня, я не могу ему приказать, мне с ним не справиться. И даже если ты строго и определенно решил мне не отвечать, не слушать — то, что выше меня, ты не слышать не можешь. К нему ты прислушиваешься, я чувствую.

Она была не похожа на свое имя, даже откликалась не сразу. Имя Тамара ассоциировалось у нее с грузинской царицей, тогда как в Томочке не было ничего царственного. Вот в школьной уборщице — было, и красота, и стать, ее звали Евгенией Семеновной, и никому в голову не приходило обратиться к ней иначе, например, тетя Женя. А учительницу начальных классов Тамару Георгиевну даже первоклашки звали между собой Томочкой.
От отца Тамаре осталось царственное имя и отчество, а сам отец гулял, не скрываясь, и так измызгал мать, что она его выгнала. Тамаре тогда было пятнадцать лет, она помнила, как мама была раздавлена этим унижением.
— Ушел к ней, не постыдился, — сказала она дочери.
Отец ушел к любовнице, мать тогда запретила дочери с ним видеться, да он и не искал встреч. Мама болела, а вскоре совсем слегла.
— Наверное, у меня рак, — шептала она испуганно.
— Рак-дурак, — передразнивала ее Тамара сквозь слезы. — Других болезней, что ли, нет?
Однако у мамы, действительно, был рак желудка. Диагностировали его слишком поздно, мама умерла. Перед смертью взяла с дочери слово никогда не видеться с отцом, Тамара обещала. Мама лежала тоненькая, как свечка, беспомощная, как младенец, нельзя было не обещать. Дочь оставалась совсем одна, но мама говорила только об отце, как он ее предал.
— На похороны не зови его, — строго наказала мать.
Тамара кивнула.
— Поступай в педагогический, — вспомнила она о дочери. — Я когда-то мечтала стать учителем, да замуж вышла рано, в восемнадцать лет. Влюбилась, а он — видишь как? Ты учись.
Тамара снова кивнула. Она оканчивала десятилетку, с профессией не определилась, почему бы и не учителем? Семейные неурядицы, болезнь матери словно бы не оставляли времени задуматься о себе, пожить наедине со своими мыслями. Может быть, это была своего рода самозащита, о себе размышлять страшно.
Отец купил на кладбище два места, сказал дочери:
— Второе — для меня.
Тамара не решилась ему возразить.
Через полтора года заболел отец, Тамара замерла, когда ему поставили диагноз: рак желудка. Она похоронила отца рядом с матерью, думать о том, кому и что когда-то обещала, было некогда. Нужно работать, на что-то жить. А как жить, с какими мыслями — это дело десятое. Она тогда устроилась на завод, там еще платили зарплату, не то, что учителям. Собиралась совсем бросить институт, но не решалась нарушить материнский наказ.

Кирилл работал в заводской газете, часто подвозил Тамару домой. У него на пальце было обручальное кольцо, он ничего не обещал. Когда Тамара забеременела, долго ему не говорила, а потом делать аборт было поздно. Сын родился в апреле, Кирилл забрал их из роддома. Дома стояли детская кроватка, коляска
— Спасибо, — выдохнула Тамара, о ней давно никто не заботился.
Кирилл торопился:
— Ты не поверишь, у меня через два месяца жена рожает, нервничает, если я задерживаюсь.
Тамара его больше не ждала, однако Кирилл приходил, приносил деньги, игрушки сыну.
— После декрета на завод не возвращайся, — советовал он Тамаре. — Иди в школу. Женщина не должна стоять у станка.
И непонятно было, что его больше волнует, спокойствие жены или любовница. Ясно, что сам он от жены не уйдет, если только она его выгонит. Но это навряд ли, раз родила ребенка следом за любовницей, значит, держится за мужа, не хочет отдавать его в чужие руки.
Однако Тамара послушалась, устроилась учителем в школу. Она тоже держалась за Кирилла. Он был ей единственным близким человеком, и хорошо, что их связывает сын, Алешенька. Никуда Кирилл теперь от нее не денется, будет помогать и проводить у нее вечера, и дома будет не так пусто. Одной страшно. Не с кем посоветоваться, не на кого опереться, некому довериться. Оглянешься, а за спиной никого. Только ветер. С тех пор, как ушел из дома отец, за спиной у Тамары только ветер.
В школе Тамара неожиданно стала Томочкой. Всех учителей звали по имени-отчеству, а ее Томочкой. Может быть, она выглядела слишком юной, не остепенилась к двадцати пяти годам, только учителя и директор разговаривали с ней снисходительно, и даже родители ее первоклашек словно бы не воспринимали всерьез. Евгения Семеновна после уроков мыла полы в кабинете, говорила:
— На родительском собрании собери деньги на ремонт класса, стыдно смотреть на обшарпанные стены.
— А кто будет делать ремонт?- поинтересовалась Тамара.
— Родители и сделают, год заканчивается, ну, так детям еще три здесь учиться. Есть для чего стараться, — аргументировала Евгения Семеновна.
Стоял май, Алешеньке уже исполнилось четыре года. Тамара решила вместе с ним сходить на могилки к бабушке и дедушке, пусть посмотрят на внука. Они сели на автобус и поехали на кладбище. За оградкой родителей разрослась сирень, накрапывал мелкий дождь, где-то совсем рядом пел соловей. Тамара надела резиновые перчатки, выдернула крупные сорняки, протерла фотографии на памятниках. Потом убрала перчатки и раскрыла зонт, сказала:
— Мама, пап, вы не беспокойтесь, у нас с Алешенькой все хорошо.
— А где деда? — спросил сын.
— Ну, там, — кивнула Тамара на фотографию отца.
— А папа тоже там? — серьезно спросил Алеша.

Вечером Тамара сказала Кириллу, что Алеша спрашивает, где его папа.
— Придумай что-нибудь, — нахмурился Кирилл. — Как ему сейчас объяснишь?
— Может, сказать, что папа умер? — Тамара посмотрела Кириллу прямо в глаза. — Один раз скажу, потом больше врать не придется.
— Нет, не надо, что умер, — поежился Кирилл. — Подрастет, и скажем.
В этот раз Кирилл ночевать не остался. Ночью Тамаре приснились родители. Отец улыбался:
— Спасибо, что показала внука, доченька. У нас с мамой все хорошо, мне рядом с ней спокойно.
А мама промолчала, Тамара поняла, что мама, как прежде, думает только о своей обиде, не может простить отца. А теперь, наверное, и ее, Тамару, за то, что похоронила их за общей оградой.

Однажды мне довелось попасть на выставку картин Важи Окиташвили. Я не знаю, что такое он делает с цветом, но я потом неделю летала. Мне хотелось еще раз посмотреть на его полотна и сказать художнику, что он гений, но было некогда, а может быть, не хватило решимости. Организатор выставки говорил, что Важа плачет при виде прекрасного, такая тонкая душа. Я нашла потом его работы в интернете, просто маленькие домики, грузинские селения, монитор не передает волшебную энергетику искусства. И ощущение счастья тоже постепенно потускнело, осталась только память о нем. Я думала, ну, сказала бы я художнику, что у него удивительные работы, может быть, ему стало бы неловко от моего признания. Это только слова, они ничего не меняют. Была радость в душе, теперь ее нет. Была любовь к тебе, дарила крылья, теперь тебя нет рядом, и что толку, что ты будешь знать, как мне тебя не хватает?
Все проходит, ничто не остается навсегда.

Алешенька рос. Тамара ждала, когда же Кирилл скажет сыну, что он его папа. Что такого — сказать? Но придется объяснить, почему он с ними не живет. Получается, что сын обретет отца и сразу его потеряет, как психика ребенка это выдержит? Тамара решила отдать сына в музыкальную школу, ей казалось, что музыка смягчает душевную боль и дарит силу. Отец когда-то играл на баяне, потом забросил. Но Тамара помнила, как он растворялся в музыке, как скользили по клавишам пальцы. Она была уверена, что музыка — это убежище от любых невзгод. К тому же, когда познакомилась с учительницей, почти влюбилась в нее. Анне Петровне было нестрашно доверить сына. Не обидит, наоборот, защитит. Тамаре и самой хотелось прислониться к Анне Петровне, быть к ней поближе. Она часто зазывала учительницу к себе на чай.
— А как ваш сын, Анна Петровна? — спрашивала Тамара.
— Хорошо, — улыбалась женщина. — Внука жду.
— И в семье у него все хорошо? — недоверчиво уточняла Тамара.
— А как иначе? — удивлялась Анна Петровна. — Хотя любовь штука забавная. Я спрашиваю сноху: за что же ты полюбила моего Сашку? А она отвечает: потому что он на Боярского похож.
— Неужели поэтому? — засмеялась Тамара.
— Вот я и думаю, чем же это мой Сашка на Боярского похож? — улыбнулась Анна Петровна. — У него и усов сроду не было.
Тамара выпустила четвероклашек и снова взяла первый класс. Она любила свою работу, с малышами это несложно. Дети не предают.

Алеша был сложным мальчиком. Тамара догадывалась, что вся его сложность – от неуверенности. Веру в себя вселяют в ребенка родители. А у Алеши папы нет, а маму в школе зовут Томочкой. Школьный психолог показала Тамаре Алешин рисунок семьи. Алеша и мама смотрелись букашками на большом листе, а рядом высокий пустой стул.
— Что это за стул? – спросила Тамара.
— Это стул для папы, мальчик очень много от него ждет, — пояснила психолог.
Тамара много ждала от занятий музыкой, она надеялась, что музыка заполнит пустоту в душе сына. От Кирилла она уже ничего не ждала. Он приходил все реже, семья оттягивала. Там все понятно: он муж и отец, не надо прятаться, юлить, объяснять необъяснимое.
Тамара показала Кириллу рисунок сына.
— А как я ему скажу? Был дядя Кир, и вдруг – папа? – спросил Кирилл.

На следующий день Кирилл не пришел к ним, не пришел и позже…

На выставке кукол я увидела работы Алисы Якиманской. Там были и работы других художников, тоже замечательные, но я так и не смогла отойти от ее кукол. Три старичка сидят на табуреточках перед зеркалом. Каждый думает о своем, в глазах – целая жизнь, горечь и надежды, и у каждого в лице — отсвет детства. Вместе с ними в зеркале отражаются посетители. Старички со спины напоминают точки, и работа называется «Многоточие». За многоточием всегда – надежда. Что-то сбылось, что-то не сбылось, но впереди – жизнь. И у нас с тобой впереди – жизнь, а значит, точку ставить рано…

Работа Алисы Якиманской «Многоточие»
15:11
ЧЕЛОВЕК И ПЕС

В парке на скамье сидел человек. Самый обычный мужчина средних лет. Ничем не примечательный, если не считать уродливого шрама через все лицо. Он начинался у подбородка, проходил через нос и терялся где-то в седых волосах на виске. Он не читал газету, не кормил голубей, а просто сидел, положив ладони на колени и всматриваясь в алеющий закат. Он часто приходил в этот парк, ему здесь нравилось – все было спокойно и размеренно. Гуляли парочки, держась за руки, сновали стайки ребятни, реже проходил дворник и сметал упавшие листья. Но они ему совершенно не мешали. Он сидел, не меняя позы, и всматривался в закат, пока солнце окончательно не скрывалось за небольшим пригорком, затем, не без усилия, поднимался с лавки и неторопливым шагом отправлялся домой, где его ждал холодный ужин, состоявший из банки тушенки с хлебом, и пустая, холодная постель.
Это утро выдалось немного пасмурным. Находиться в пустой квартире было тоскливо и муторно, поэтому он решил отправиться в парк немного раньше, чем обычно. Наскоро позавтракав и одев свой старенький, немного изношенный серый плащ, мужчина вышел на улицу.
У дома детвора играла в салки, перемещаясь по двору с веселым гомоном. Мужчина улыбнулся, наблюдая за веселой игрой, и, неспешным шагом направился в сторону парка, периодически оглядываясь на них из-за плеча с полуулыбкой.
— Смотрите, Бармалей идет! Он сейчас утащит нас к себе и съест! – услышал он выкрик мальчишки. Второй, видимо местный герой, размахнулся и что-то бросил в мужчину и, тут же вся стайка с визгом разбежалась в разные стороны.
Улыбка сошла с лица мужчины. У его ног приземлился пряник, самый обычный, мятный, который можно купить в любом магазине. Надо же, не пожалел мальчуган целого пряника для «Бармалея». А ведь он мог угостить понравившуюся ему девочку и был бы большим героем, но нет, предпочел швырнуть его в спину странному дядьке, которого, из-за страшного шрама на лице, боялась и дразнила вся детвора. С тяжелым вздохом мужчина наклонился, поднял пряник и, положив его в карман, продолжил свой путь.
В парке мужчина, как обычно, занял свою любимую скамейку, с которой открывался прекрасный вид на всю территорию — холмы, за которые укатывалось солнце, обширные цветочные клумбы и небольшое озерцо в центре, где дети кормили уток. Людей практически не было, рановато еще для прогулок и мужчина мог спокойно погрузиться в свои мысли. Но его внимание привлек дворник, сметавший листья. Он только закончил у одной лавки и перешел к другой, как тут же замахал метлой с недовольными возгласами, словно прогоняя кого-то. В эту же секунду от кучи листьев отпрыгнул пес, который, видимо, там спал. Пробежав пару метров, остановился, оглянулся на дворника и, убедившись, что тот его не догоняет, понуро опустил голову и побрел вперед. Проходя мимо мужчины, пес бросил на него безразличный взгляд. Это была некогда красивая немецкая овчарка, но жизнь на улице наложила на нее свой отпечаток – грязная шерсть местами свалялась, одно ухо надорвано (порой приходится драться за территорию и еду), в глазах читается безразличие.
При виде этого пса, у мужчины больно защемило в груди, и он окликнул его. Пес остановился, поднял на него глаза, в которых появилось недоумение – он не ослышался? Это его сейчас позвал этот странный человек?
— Да, да, ты. Подойди ко мне, не бойся, — пес не понимал, что говорит человек, но его тон был мягким и спокойным, а значит, угрозы он не нес. Неуверенным шагом он приблизился к человеку.
Мужчина видел опасение и недоумение в глазах пса, он понимал, что живя на улице, он пережил многое и уже не доверяет людям. Стараясь не делать резких взмахов руками, он аккуратно достал из кармана пряник, отломил кусочек и протянул псу на открытой ладони. Поджав хвост и смотря прямо в глаза человеку, пес приблизился и осторожно понюхал ладонь с едой. Затем поднял взгляд на человека, как бы спрашивая: « это действительно мне?».
— Кушай, кушай, — тон человека также был спокойным. Слегка прижав уши, пес осторожно, не сводя глаз с человека, взял кусочек пряника из протянутой ладони и отошел на пару шагов назад. На него никто не закричал, не замах руками и не кинул камень…… Пес быстро проглотил кусок и посмотрел на человека. Тот улыбнулся и протянул ему весь пряник другой рукой. Уже более уверенным шагом пес приблизился и также осторожно взял пряник. На этот раз он не стал отходить, а съел пряник тут же. Человек улыбнулся и погладил его по голове.
— Хороший пес, — сказал он с улыбкой, которая из-за шрама больше походила на звериный оскал. Но пес был спокоен, от человека веяло спокойствием. И чем — то еще, что не несло угрозы для него. Но чем?
— Как же такой хороший пес оказался на улице? – задумчиво сказал человек, продолжая гладить по голове собаку, — ты ведь породный, красавец…. И ошейника на тебе нет, видимо давно на улице. Ну, будем знакомы! Меня зовут Николай Федотов. А тебя я буду звать… — и тут мужчина задумался. А как бы его назвать? Какое имя подходит для немецкой овчарки? У него в голове всплыли воспоминания о книге, которую он читал, еще, будучи ребенком — про отважного пограничного пса Мухтара. Ну, конечно же, Мухтар – отличное имя для овчарки!
— А тебя я назову Мухтаром! Ну, привет Муха, — улыбнулся мужчина и тут пес его удивил. Он поднял переднюю лапу и положил ее мужчине в ладонь.
— Во дела! – присвистнул мужчина и по-доброму усмехнулся, — так ты еще и ученый. Тогда я вдвойне удивлен, как же ты попал на улицу и стал бродяжкой.
Пес, словно поняв, о чем говорит человек, тяжело вздохнул и улегся у его ног, положив голову на передние лапы. Они оба смотрели на заходящее солнце и думали, каждый о своем. Пес думал о том, что ему очень повезло встретить человека, который не гонит его прочь. У ног которого можно спокойно полежать, не ожидая каждую минуту разъяренного дворника, который погонит метлой или злых детей, которые кидают в него камнями и палками.
Мужчина думал о том, что же бедный пес перенес за свою короткую жизнь. И что, к сожалению, в нашем жестоком обществе так поступают не только с животными.
— А знаешь пес, — нарушил молчание человек, — я ведь также одинок, как и ты.
Пес поднял голову и посмотрел на человека, комично наклонив ее вбок, словно он действительно понимал речь и вслушивается в каждое слово.
— Я ведь, как шрам заработал свой, так и поменялась у меня жизнь. На улицу сначала не выходил практически, пугала реакция людей. Кто-то отворачивался и старался как можно скорее мимо меня пройти, кто-то наоборот рассматривал с излишним любопытством. Представляешь? Словно я прокаженный! Постепенно, я замкнулся в себе и почти все время проводил в четырех стенах. Жена какое-то время поддерживала, помогала, терпела. А потом, не выдержала, назвала меня уродом и, собрав вещи, уехала. Знаешь, пес, за 2 года реабилитации я остался совершенно один. Семья от меня отвернулась, жена уехала, друзья звонили все реже. И теперь….
Мужчина поджал губы. По его правой щеке побежала горячая слеза, оставляя за собой мокрую дорожку.
Пес не понял ни слова из того, что сказал человек, но он чувствовал, как тому больно внутри. Он поднялся и, жалобно заскулив, положил ему голову на колени. Мужчина горько усмехнулся.
— Я ведь за все это время даже не говорил ни с кем, а тут рассказываю псу о своих горестях.
Он ласково почесал псу за ухом, а тот, в свою очередь, попытался прижаться к человеку как можно плотнее, пытаясь утешить его.
— Мы с тобой такие одинаковые, — сказал человек, — оба брошенные и потрепанные судьбой.
Пес ласково лизнул его ладошку шершавым языком.
Мимо проходила парочка. Тощий как жердь мужчина и его жена, одетая в яркое пальто.
— Боже мой!!! Такую псину и без намордника выгуливать! – начала причитать она.
Да это же настоящий волкодав, а если он сейчас нападет на меня!!! А если он заразит меня бешенством!!– женщина расходилась не на шутку. Ее голос срывался на крик, а муж упорно делал вид, что ничего не происходит.
— У него, наверное, еще и прививок нет? — не унималась она, — А блохи! Фу, ужас какой!!! Сам урод и собаку себе под стать подобрал!
Пес, почуяв агрессию, встал и, глядя прямо на женщину, слегка зарычал. Она взвизгнула, подхватила мужа под локоть и быстро скрылась из виду. Пес вернулся на место и посмотрел на человека, в глазах которого была глубокая грусть.
— Знаешь что? – вдруг улыбнувшись, сказал человек, — пойдем-ка, дружочек, домой! Шикарной жизни я тебе не обещаю, но кусок хлеба и миску каши мы всегда поделим.
Человек тяжело поднялся со скамейки, придерживая правое колено и морщась от боли. Пес осторожно понюхал то место, где человек придерживал рукой.
-Ничего, уже почти не болит, — сказал человек, — вот, когда мне оторвало ногу до колена – тогда было больно, реабилитация никому легко не дается. А сейчас просто протез немного натирает.
Встав, мужчина оправил плащ, посмотрел на пса и они вдвоем неспешно зашагали домой.
Федотов Николай Егорович – ветеран афганской войны, получивший массу медалей за героизм и отвагу, проявленную в бою. И контузию в горячей точке. Списанный со службы по состоянию здоровья и сразу же забытый государством и людьми.
Рядом с ним, повиливая хвостом и свесив язык на бок, бежал его новый и единственный друг, пес по кличке Мухтар.

*****************************************
Эту ночь пес впервые спал спокойно. Ему не снилась та жуткая авария. Не стоял в ушах звон разбитых стекол и скрежет рвущегося металла. 4 года прошло с того дня, когда погибли его хозяева – глава семьи по имени Милый и его жена Зайка. Он был еще совсем щенком и выжил только благодаря тому, что лежал внизу, на коврике, под задним сидением. До приезда скорой и спасателей он отчаянно скулил и вылизывал лица любимых хозяев, но они так и не проснулись. Потом, когда приехали люди в форме и прятали его хозяев в черные мешки, его просто отшвырнули в сторону, чтобы не мешался. А когда все разъехались, он остался один. Совсем крохотный, голодный, перепуганный и никому не нужный. Так и прожил он на улице, побираясь по помойкам и прячась от людей днем и воя от отчаяния ночью.
Мухтар поднял голову и посмотрел на своего нового хозяина. Тот сладко спал, обняв подушку.
Спи, хозяин, а я постерегу твой сон.

Лидия Волк

16:44
Хороший рассказ, душевный. Другие комментарии тут думаю излишни, разве что вспомнилась пословица или поговорка «Встречают по одежке...». очень часто по внешнему виду человека пытаются о нем судить. Но справедливо и то, что иногда судят не зная человека, а уловив слухи, сплетни, часть его разговора вырезанного из контекста (это я уже про игру).
Рассказ советую всем прочитать, жизненный и немного грустный. Дальше писать не буду, а то спойлеров понаделаю случайно)
15:29
Вижу что появились новые рассказы из моей любимой рубрики) но нормально прочесть времени нет(. Позже обязательно прочту!
12:43
У меня есть подруга. У нее потрясающая женственными изгибами фигура, магнетические глаза, тонкие пальцы, длинные светлые волосы, сотни потрясающих фотоснимков на ноутбуке и тысячи мужских взглядов. Поэтому она работает бухгалтером в небольшой компании, производящей ингредиенты для дрожжей.

У меня есть друг. Он уже больше десяти лет глубоко любит мою знакомую. За эти годы он успел жениться на другой женщине, родить двоих детей и обзавестись драмой «я-не-могу-их-бросить». А моя знакомая, кстати, по-прежнему свободна.

У меня есть коллега. Она обожает все, что связано с Англией. Всю свою жизнь она мечтает туда поехать, но у нее нет на это достаточных средств. Заедает она свою несбывшуюся мечту десятками новых платьев и дорогих гаджетов.

У меня есть соседка. Она мечтает о сильном мужике в доме, кухне и вечном декрете длиною в пятерых детей. Она плачет каждый раз, когда видит малыша, и по ночам сочиняет сказки для будущих ребятишек. Именно поэтому она сделала суперкарьеру и каждый день грозно возглавляет пост директора достаточно крупной компании. В ее распорядке дня есть всего два «окна» — оба находятся в ее кабинете и опоясаны дорогими шторами.

У меня есть одногруппница. Два года она мечтала о том, чтобы ее бойфренд сделал ей предложение. Она вынесла своими страданиями все мозговые извилины в радиусе нескольких километров. Получила свое предложение. А теперь уже полгода мучается над тем, ее ли это мужчина? А вдруг она ошиблась?

У меня есть знакомый. Он хочет открыть свой ресторанчик и зажить спокойной жизнью. Поэтому практически каждую ночь он оттягивается до потери сознания в ночных клубах с модельками, на которых тратит огромные суммы денег, отложенные на ресторанчик в том числе.

У меня есть одноклассница. Она мечтает написать книгу. Она — наркоманка.

Внимание, вопрос: зачем людям жизнь?

© Tamriko Sholi

16:48
У меня есть желание купить автомобиль мерседес, но нет возможности.
У меня есть возможность купить велосипед, но нет желания.
Так выпьем же за то, чтобы наши желания совпадали с нашими возможностями)

Впрочем суть не в этом, а в том, что сиюминутное настоящее всегда важнее и приоритетнее какого то абстрактного будущего. Поэтому люди делают то что могут в данный момент в настоящем, оставляя для будущего лишь мечту. Это называется — «Плыть по течению».
13:06
Офис. Комната в два окна и три стола с компьютерами и прочей оргтехникой.

Пластик, пастельные тона стен.

Белые горшки с зелёными маленькими пальмами и модными цветущими фиолетово-белыми орхидеями на подоконниках.

За письменным столом, сосредоточенно глядя в монитор, сидит девушка.

Она нажимает на кнопки, кликает мышкой и время от времени ставит карандашом крестики на большом листе бумаги с длинным списком.

«Уважаемый», – быстро печатает она «вживую» в каждом послании.

Далее варьируются разнообразные сочетания имён и отчеств, а также слова «Поздравляем… Желаем… Благодарим… Надеемся на дальнейшее сотрудничество», полная уважения подпись.

Текст из послания в послание копируется, прикладывается открытка с флагом, танком, кораблём, ракетой – всем, что положено изображать в День защитника Отечества, и письмо отправляется.

Девушка усердно, словно берёт небольшие аккорды, попарно нажимает на кнопки Ctrl + C и Ctrl + V, Ctrl + C и Ctrl + V, Ctrl + C и Ctrl + V и т. д. несчётное количество раз.

Клиентура у фирмы большая.

Поэтому девушка занимается написанием поздравлений долго.

Отправить несколько десятков писем общей рассылкой она не может. Так добрые слова будут казаться казённой обязаловкой. А к людям надо относиться бережно и внимательно. Поэтому она добросовестно и методично впечатывает в каждое послание Иван Иванович, Василий Васильевич, Михаил Михайлович и далее по списку.

– Кать! Ну ты скоро? – спрашивает её заглянувшая в дверь рыжая головка. – Олеська торты привезла!

– Скоро-скоро! – отвечает Катя, поставив очередной крестик в список и отрываясь от своего важного дела.

– А хотя… ладно… сиди! В обед поздравим. Чего спешить? – передумывает рыжая головка.

– Хорошо, – соглашается Катенька и с облегчением вздыхает.

Уж до обеда-то она успеет!

И даже своих поздравить успеет.

Вот только с Вадиком что делать?

Она задумывается.

Поздравлять – не поздравлять?

Электронной почты у Вадика нет.

В компьютере он только приколы на YouTube смотрит и рыбу ловит, лёжа на диване.

Только и слышно: «Бульк! Бульк! Бульк-бульк!»

Удочка выпрыгивает из экранного синего пруда, и очередной лещ отправляется в виртуальный садок.

Можно СМСку написать.

Но Вадик этого не любит. И страшно раздражается, когда ему шлют электронные записочки по телефону.

– Мелко! Издевательство какое! Почему я должен глаза ломать? – всегда ворчит он. – Что, позвонить нельзя? Сказать по-людски? Это так трудно?

Катенька словно слышит эти весомо разделённые слоги и представляет себе кислую недовольную скривившуюся Вадикову физиономию.

Нет, СМС тоже не годится.

Остаётся единственный путь – позвонить.

Но она опять задумывается.

«А надо?» – первое, что приходит ей в голову.

Человек она воспитанный, обязательный и пунктуальный. И понимает, что с такими праздниками поздравлять надо.

К тому же у Вадика сегодня день рождения, чем он очень гордится, считая совпадение доказательством своей мужественности и исключительности.

Так что поздравлять надо – праздник у него двойной.

Вот только два месяца назад они рассорились и расстались.

Навеки ли, не навеки – неизвестно.

Но всё это время никто никому не звонил.

Разругались они основательно, можно сказать, глобально.

Вина Катеньки, по словам и категоричному мнению нынешнего именинника, была ужасна: она не делала того, что он от неё требовал, а главное, не «соответствовала идеалу». Вот когда он встретил её – у него дух захватило от того, как она этому идеалу соответствовала. А потом почему-то перестала. И то у неё вдруг стало не таким, и это она стала делать не так. А Вадик любил, чтобы всё было на высочайшем уровне, чтобы придраться было не к чему. А вот придираться он как раз и любил, причём к самым неожиданным и непредсказуемым вещам.

– Нет, ну вот зачем ты этой тётке место уступила? – начинал ворчать он, выйдя из автобуса.

– Но она же прихрамывала! И сумка у неё тяжёлая, – оправдывалась Катенька, не понимая, в чём провинилась.

– Я! Я это место для тебя занял! А ты его какой-то бабе отдала! Уж лучше бы меня пустила! Я бы тоже посидел с удовольствием! – долго трепал ей нервы джентльмен.

Главная же и ужасная Катенькина вина состояла в том, что она никак не могла определиться и решиться на то, чтобы переехать наконец к Вадиму. Что-то её удерживало. К тому же о браке речь не шла. Не звал её Вадик замуж. По его невнятно и впопыхах озвученному замыслу, потом в процессе или уже в долгом светлом и лучезарном (хоть и с лёгким оттенком неопределённости) будущем всё должно было как-то устроиться, утрястись и встать на свои места.

И эта недосказанность, размытость и неясность, абсурдные упрёки и уколы (высказанные ради упрёков и уколов) сковывали и сдерживали и без того не слишком-то смелую и абсолютно не склонную к авантюрам Катеньку. И это просто выводило из себя её придирчивого воздыхателя, который считал себя центром вселенной, пупом земли, ради которого необходимо совершать всевозможные подвиги.

А альтруистка Катенька хоть и тяготела к самопожертвованию, но всё-таки ситуацию оценивала критически.

Бесконечные выяснения отношений вымотали обоих. И пара рассталась. Катенька очень переживала, но понимала, что Вадик – не её человек. И, в конце концов, на разрыв отважилась и смирилась с ним.

Однако сегодня в праздник и в день рождения незадачливого поклонника чувство долга, да и привязанность подзуживают бедняжку и подталкивают к тому, чтобы позвонить Вадику. Уж по такому-то поводу!

Катенька представляет себе всю беседу: поздравления, пожелания, осторожные вопросы, пояснения, объяснения, споры, детализация, его придирки, её оправдания, претензии, напряжение, переходящее в повышенные тона раздражение, раздор, ссора, прерванный разговор, отключения, «брошенные трубки», расстройство, обида, испорченное настроение, слёзы, переживания, горький осадок.

Желание звонить, поздравлять и мириться у неё улетучивается.

«Ай! Ладно! Потом!» – говорит она себе и, отодвигая проблему в сторону, продолжает заниматься делом.

«Уважаемый Виталий Витальевич!» – пишет она в очередном послании, ставит крестик в списке и окончательно забывает о личных терзаниях.

И поздравляет дальше Бориса Борисовича, Валентина Валентиновича, Павла Павловича, Геннадия Геннадьевича и всех остальных.

Но вот Катенька ставит последний крестик, со вздохом проглядывает объёмный список, смотрит на именуемые в народе «вокзальными» большие офисные часы и видит, что до торжественного мероприятия у неё остаётся ещё минут двадцать.

«Может, всё-таки СМСку написать?» – возвращается она к своим навязчивым мыслям и неразрешимым проблемам.

В том, что поздравить Вадика надо, она уже не сомневается.

Чувство коллективизма оказывается сильнее всех других. И ей кажется, что, выразив респект целому полку защитников, она не может оставить без внимания одного. Пусть даже склочного и скандального. Но своего. Когда-то даже любимого. И когда-то даже очень внимательного, заботливого и милого, поначалу сделавшего из неё королеву.

– Ой, какие пальчики, – нежно лепетал он и благоговейно целовал каждый, что, безусловно, было очень трогательно и в память врезалось – основательно, глубоким красивым штрихом.

И шумный ворох комплиментов, и цветы – в букетах и единичными экземплярами, и подарки она на первых порах получала с лихвой. Хотя подарки, если задуматься, всегда были какими-то неуклюжими. Духи имели пронзительно-резкий и приторно-противный запах, от которого Катеньку воротило. А конфеты она не ела, поскольку сладкого не любила.

Коробки с шоколадом шли то к домашнему чаепитию, то к ланчу на работу, часть сластей с удовольствием съедала младшая сестрёнка.

Однако же духами Катенька мужественно пользовалась, встречаясь с незадачливым дарителем, чтобы ему было приятно.

– А-а-а! – говаривал он, чмокая её за ухом, словно нарочно проверял, чем она надушилась. – Мои духи! Классные, правда?

И Катенька, внутренне сжавшись от отвращения к запаху, хвалила подарок и выказывала готовность пользоваться ими поклоннику в угоду.

И коробкам «Рафаэлло» радовалась очень натурально и достоверно.

Правда, эпоха комплиментов, заискиваний, даров и подношений быстро закончилась и перетекла в эпоху недовольства и нотаций на тему, какой нужно быть женщине, чтобы соответствовать идеалу, созданному воображением взыскательного поклонника. А уж формула «На первом месте у тебя должен быть я, на втором – я, на третьем – тоже я» добила бедную Катеньку окончательно.

Но с днём рождения Вадик её поздравлял. Значит, и она должна его поздравить. С днём рождения. И с мужским днём. Ведь он же мужчина. Хотя вести себя стал как баба, вздорная, базарная и склочная, – капризничал, кокетничал, истерил, пилил, придирался к мелочам и ерунде, ругался по пустякам. Да ещё и делал из Катеньки виновницу всех конфликтов – провоцировала якобы она его на недовольство.

– Вот зачем ты весной ездила в Питер? – начинал искать причину для выяснения отношений Вадик.

– В командировку, – опять привычно оправдывалась Катенька, понимая, что таким образом товарищ самоутверждается.

Однако она не показывала и виду этого своего знания, потому что в подобные командировки его-то никогда не посылали. И на социальной лестнице он стоял на ступеньку ниже, а уж на культурно-образовательной – и подавно. Но Катенька упорно делала вид, что они равны, – чтобы всё было «по справедливости», чтобы Вадик не чувствовал себя неполноценным и ущербным.

– А отказаться нельзя было? – обиженно-угрожающе возвышал голос Вадик.

– Но как я откажусь! – восклицала Катенька. – Ведь это же работа, пойми!

– А я? – капризно рычал он. – А я? Тебе, что, работа дороже меня? Что ты там три дня делала?

Спор был бесконечен и неисчерпаем, как вселенная.

И любой Катенькин довод вызывал бурю негодования. А даже регулярно высылаемые фотоотчёты не имели никакого вразумляющего эффекта.

Она видела, что Вадик просто хочет быть хозяином положения и получает от этого удовольствие – унижая и оскорбляя.

Но понимая все низменные поползновения, она включалась в эту абсурдную игру и, следуя «правилам», искала свои несуществующую вину и оправдания. И также искренне пыталась спуститься на его, Вадикову, ступеньку, а заодно и стать лучше, чтобы кавалер не мог высказать ей ни укора, ни попрёка. Но эти слова каждый раз у него находились, причём всегда новые и абсолютно непрогнозируемые. И не просто слова, а большое нагромождение фраз и обвинений.

Роман измотал бедную Катеньку. И после очередного выяснения отношений из-за какого-то глупого пустяка она с чувством облегчения рассталась с Вадиком.

Но теперь спустя два месяца она сидит за столом и думает, почему всех она поздравила, а его нет? Как-то нехорошо. И некрасиво с её, Катенькиной, стороны. И как это – взять и не поздравить человека с днём рождения! И с Днём защитника Отечества. Хотя в армии Вадик не служил.

И все их общие знакомые его, конечно, поздравили с днём рождения. И Ивановы, и Петровы, и Васильевы.

А она, получается, нет?

День рождения Вадик отмечать не будет. Он никогда его не отмечает. К тому же ему сорок. А сорок лет отмечать нельзя. Он об этом всем знакомым сказал уже очень давно, ещё когда они с Катенькой встречались.

Но как не поздравить?

Ведь встречались-то они почти три года. И сначала очень даже романтично и хорошо всё было.

Но потом переменилось. А сколько было поставлено Катеньке сроков и ультиматумов!

– Ну когда ты ко мне переедешь? Сколько можно! Не ответишь до Нового года – всё! Больше ты меня не увидишь! И не услышишь обо мне! – Вадик никогда не подвергал сомнению свою королевскую позицию.

Но приходил Новый год, а сказать «да» Катенька не могла.

Что-то её удерживало. И не могла она решиться и согласиться жить под прицелом оценивающих глаз, в вечных поправках, одёргиваниях и стремлении её улучшить, усовершенствовать и построить. Но она уговаривала себя, что почти пятнадцать лет разницы в возрасте дают Вадику право чему-то учить её. По крайней мере, она старалась убедить себя в этом. Но чувство протеста вспыхивало каждый раз с новой силой и выливалось в очередную ссору.

Ультиматумы и перспектива провести всю жизнь в обществе манипулятора заставили Катеньку наконец одуматься и порвать с Вадиком.

Но всё-таки какой букетище он подарил ей на день рождения! И духи тоже, хоть и противные, но дорогие. А как красиво они были упакованы!

Катенька, не отрываясь от клавиатуры, усмехается своим мыслям и продолжает терзаться разбуженными сомнениями.

Получается, что она его не поздравит? А это как-то нехорошо.

Да, но ведь позвонишь – обязательно помиришься. И всё опять закрутится.

Задумавшись, Катенька ловит себя на мысли, что начала вспоминать хорошие и красивые моменты и ей вроде даже захотелось возобновить отношения. К тому же и в ушах у неё подаренные Вадиком серёжки. Серёжки красивые, золотые, с камешками под цвет голубых глаз. Ну и под цвет блузочки, с которой она их иногда надевает. И сегодня тоже надела, словно в честь памятного события.

Катенька проверяет, закрыты ли замочки, не расстегнулись ли, зацепившись за воротничок. И удостоверившись, что всё нормально, опять начинает вспоминать.

Однако от романтики, связанной с единственным понравившимся подарком, её мысли опять сбиваются к неприятному.

Она вспоминает Иришку.

О-о-о, Иришка!

Вот, где эталон-то! Вот, на кого было приказано ей равняться – тянуть вверх подбородок и носочек, с кого брать пример.

Правда, Иришка, сама сделала от Вадика ноги – с тем же вытянутым носочком – после десятка лет гражданского брака. А ведь никогда, по его рассказам, слова ему поперёк не говорила – всё принимала молча, потупив глаза, опустив голову вниз и скрестив руки на груди.

Большей нелепицы вообразить себе трудно, но и ушла Иришка от Вадика якобы потому, что хотела, чтобы он стал счастливым – без неё – нашёл бы свой идеал. Благородная была девушка, собой, можно сказать, ради любимого пожертвовала.

«Вот какой надо быть!» – читалось за его полным апломба и гордости рассказом о бескорыстном подвиге Иришки.

Вот Вадик его, этот идеал, и нашёл в лице Катеньки.

Этими поучительными с лёгким привкусом абсурда историями из своего прошлого, произносимыми назидательно-поучительным тоном, Вадик регулярно потчевал Катеньку. Конечно, он же был старше и считал себя вправе учить и воспитывать!

Катенька на молекулярном уровне чувствовала и понимала, что Иришку он тоже «достал» и та просто сбежала.

И Маришка, ещё один рекомендованный образец для подражания из его прошлого, сбежала. Но якобы очень сожалела и пыталась всё вернуть, засыпая неумолимого принципиального Вадика призывными письмами и звонками. Но это было совсем давно – чуть ли не в эпоху динозавров. Так вот, Маришка тоже всегда была очень правильной. И на неё тоже Катеньке рекомендовалось время от времени оглядываться.

Но вот, измучившись и выбившись из сил на пути к эталону, Катенька тоже сбежала – по протоптанной Иришкой и Маришкой тропинке.

Хотя сейчас она его просто поздравит. И уйдёт окончательно. Обязательно. Да она и не вернётся. И не собирается.

Катенька смотрит на часы.

До торжественного момента остаётся пятнадцать минут. В это время она и уложится – позвонит и поздравит.

Она нерешительно берёт в руки мобильный телефон.

– Алло, – осторожно говорит Катенька в трубку, – ну привет.

– Привет, – вяло и насторожённо отвечает именинник.

– Вадим! Поздравляю тебя! С днём рождения. И с двадцать третьим февраля, – всё ещё с опаской произносит Катенька, радуясь знакомым интонациям и всколыхнувшему хорошие воспоминания голосу.

– Ага, – самодовольно и по-барски откликается Вадик, – позвонила всё-таки!

– С праздником! – торжественным тоном продолжает она.

– Ну, спасибо. Я думал – не поздравишь, – обиженно и с претензией отвечает он.

– Счастья тебе! Здоровья! Радости! – сердечно желает «бывшему» Катенька.

– Постараюсь! – голос Вадика звучит уже совсем самоуверенно и излучает прекраснодушие.

Разговор продолжается недолго и прерывается почти сразу после произнесения всех формальностей.

Через полчаса, когда в офисе вовсю идёт фуршет с поздравительными речами и угощениями, Катенька получает СМСку: «Как тебе без меня?»

Среди общего коллективного веселья она грустно усмехается напыщенному тексту и понимает, что рассталась с Вадиком не зря.

Через час мобильник выдаёт уже сидящей на рабочем месте Катеньке ещё одно послание: «Любил, люблю, буду любить».

Катенька опять отвлекается от дел и начинает вспоминать романтические моменты общения с ничего не забывшим кавалером. Плохие эпизоды её память, как будто по заказу, отбрасывает, и Катенька даже иногда улыбается своим мыслям. К тому же и зрением своим Вадик пожертвовал ради неё – вопреки всем принципам написал целых две СМСки.

После работы Катенька выходит на заснеженную тёмную улицу и видит Вадика. На шапке и плечах у него небольшие горки снега, а в руках достаточно объёмный букет цветов в целлофане, что очень трогает барышню. Она отряхивает снег с куртки заждавшегося поклонника и принимает букет. Парочка целуется и идёт в кафе отмечать все праздники.

Поначалу они ведут себя очень осторожно и деликатно. Оба по-своему соскучились, оба вовсю миндальничают и стараются предстать в самом лучшем виде. И окончательно мирятся.

Очередное свидание назначается на следующий день. А потом они опять начинают встречаться, выбирая для встреч то гостиницы, то загородные отели. Вадик живёт с родителями и общения у себя дома не любит. «Вот если бы ты ко мне переехала, тогда другое дело!» – нелогично объясняет он ситуацию.

Так проходит практически медовый месяц, однако с каждым днём старые скрываемые и сдерживаемые привычки потихоньку выползают из своих тёмных нор.

– Почему ты так поздно? – опять третирует её Вадик, встречая вечером возле офиса.

– Клиент задержал, – защищается Катенька.

– А сказать нельзя было, что всё – рабочий день закончился? – не унимается Вадик.

– Но это работа! – оправдываясь, тихо пищит Катенька.

– А я тут стой и жди весь вечер? Ты эгоистка, ты никогда не думала обо мне, тебе важно, чтобы самой было хорошо! – обиженно констатирует Вадик и долго дует губы, всем видом показывая, какая Катенька плохая.

Темы придирок могут быть самыми разными и непредсказуемыми: о чём разговаривала с подругой по телефону, зачем надела короткую юбку или джинсы, почему накрасила губы так ярко, для чего так странно взглянула на официанта, почему тот так долго на неё смотрел.

Катенька понимает, что у Вадика за всем этим, наверное, скрывается чувство неполноценности, вызванное и разницей в возрасте, и тем, что он не слишком-то привлекателен внешне, и тем, что занимает другую нишу в социальной иерархии. И это осознание, понимание и сострадание к ближнему заставляют её терпеть, прощать и переживать.

За ссорами следуют примирения, за примирениями ссоры.

Иногда Катенька пытается объяснить Вадику, что так нельзя себя вести.

– Давай снимем квартиру, мне будет, куда уйти. И мы станем жить вместе, – резонно предлагает она ему.

Но в ответ слышит оскорблённое:

– Это удар ниже пояса!

Говорить о том, что Вадик не в состоянии обеспечить им жильё, строжайше запрещено.

– Тогда давай расстанемся! – устало предлагает теряющая терпение Катенька.

– Опомнись! – патетически восклицает Вадик.

И во время одного свидания Катенька и Вадик разговаривают, вспоминают, рассказывают, делятся новостями и впечатлениями, уточняют мелочи, нюансы и подробности, раздражаются, сдерживаются, выясняют отношения и в итоге опять ссорятся.

Катенька в сердцах говорит «всё» и, оставив на столе недопитый кофе, хлопает ресторанной дверью и уходит.

Ближе к полуночи она едет домой одна на такси.

В сердце у неё печаль, разочарование, обида и горький осадок.

В руках – букет цветов.

Телефон противно пищит в сумочке. Катенька смотрит на экран:

«Извинись!» – требует Вадик.

«Надо было СМСкой поздравить!» – ругает она себя, вспоминая, с чего началась вторая серия, и кладёт телефон обратно в сумочку.

© Светлана Данилина

17:06
Надо было вообще не поздравлять.
12:16
Сегодня Астрид заканчивает нелёгкое дело восхождения.
Падать бывает просто и весело, хотя Астрид и не падает по пустякам. А вот вернуться на небо сложно. Правда, говорят, гораздо легче, если с кем-то. Но парами никто не падает, а на Земле – попробуй найдись.

Впрочем, Астрид не жалуется. Ведь нет ничего лучше, чем быть обещанием чуда. Каждый год она ждёт августовского звездопада, а за неделю до него даже приплясывает от нетерпения – и не только она. Иногда звёзды мерцают вовсе не потому, что свет их проходит через атмосферу – нет, это чепуха. Просто они танцуют.

Учёные всем рассказали эту страшную сказку о метеорах, сгорающих при падении. Но правы они лишь отчасти. Метеоры – не более чем сияющие берега и всплески на поверхности Великой Звёздной Реки. Планеты проходят сквозь неё, и в этот момент звёзды прекращают свой безмятежный полёт. И срываются в волны Великой Звёздной Реки, наполняя космос неслышным звоном, смеясь и кружась в своём стремительном падении.

Они делают это, чтобы услышать людей. Звёзды холодны и спокойны, но они понимают, что людям бывает нелегко. Вот и стараются помочь, чем могут: раз в год каждая звезда может исполнить любое человеческое желание.

Вряд ли кто-то знает, что загадывать желания падающим звёздам придумали сами звёзды. А между тем всё случилось именно так. Долгое время никто не решался коснуться волн Великой Звёздной Реки, никто не решался совершить путешествие на Землю. И тогда одна маленькая смелая звёздочка подождала, пока взрослые отвернутся, и бросилась в поток. Он подхватил её, как отец ребёнка, бегущего навстречу, и звёздочка засмеялась от восторга. И все увидели, что путешествовать по Великой Звёздной Реке совсем не страшно. Первая упавшая звезда подружилась с человеком и от него узнала, что людям живётся вовсе не так весело, как кажется с неба. Вернувшись, она всем рассказала о тяжести человеческих тел, о сне их разума, о неизбежности падения и невозможности полёта. И все звёзды согласились помочь людям. Тем более что это ничуть не сложно и очень весело.

Хотя желания часто попадались очень скучные. Кто-то просил богатства, кто-то хотел стать знаменитым, кто-то – чтобы в школе не влетело за несделанное домашнее задание.
Но всё равно Астрид каждый раз затаив дыхание ждёт, когда начнётся звездопад.

Вот падает первый метеор!
Пора.
Астрид глубоко вздыхает и – прыгает в Великую Звёздную Реку. Тут же взмывает на гребне волны, кружится, танцует, смеётся от невероятного счастья быть, звенеть, сиять. Астрид летит по Великой Звёздной Реке, ликуя, но она внимательна. Нужно не упустить момент, когда тебя о чём-нибудь попросят.
И она слышит просьбу.
И на крошечный миг удивлённо замирает в потоке.

…Девочка в белом платьице идёт, неуверенно ступая по траве, влажной от ночной росы. Ей немного холодно, но она этого ещё не понимает. Она идёт к распахнутому окну, на подоконнике которого сидит бледный худенький мальчик в больничной пижаме. Мальчик смотрит в небо. Девочка слышит, как по другую сторону окна кричат:
– Сейчас же закрой окно и ложись спать! Только простуды тебе ещё не хватало, бледная немочь!

Мальчик морщится. Нехотя слезает с подоконника. Хочет закрыть створку, да так и застывает, во все глаза глядя наружу.
– Привет, – говорит Астрид.
– Привет, – говорит мальчик.
Несколько секунд оба молчат, а потом в один голос спрашивают:
– Так это ты?..
Умолкают, уставившись друг на друга, и Астрид, не удержавшись, фыркает от смеха. Мальчик тоже сначала несмело улыбается, а потом смеётся вместе с ней.

– Так это ты хотел подружиться с падающей звездой? – отсмеявшись, спрашивает Астрид.
– Ага, – он застенчиво улыбается. – А это ты – падающая звезда?
– Ага, – весело отвечает Астрид. И хмурится: – Но ты же мог загадать… – она, не договаривая до конца, молча указывает на его пижаму и на прикроватную тумбочку, заставленную лекарствами.
Мальчик тоже бросает унылый взгляд на тумбочку. Вздыхает. И залихватски взмахивает рукой:
– Нет уж. Раз желание только одно, то пусть будет такое.

Астрид закусывает губу. Из-за двери за его спиной снова доносится крик:
– Я же сказала закрыть окно!
Мальчик вздрагивает.
– Прости, – бормочет он. – Как-то неловко вышло. Сам позвал, а теперь… сейчас зайдёт, увидит, что мы разговариваем, и устроит нам взбучку. Главное, так и не узнает, что устраивала взбучку падающей звезде. А ты теперь мой друг, так что будет ужасно, если тебе из-за меня влетит.
– Не влетит, – спокойно возражает Астрид.
И протягивает руку.
– Ты теперь мой друг, и я не могу тебя тут бросить. Идём?

(автора не нашёл, к сожалению.)

17:34
Трогательный рассказ. Хотел еще как то прокомментировать, но подумал, что в данном случае, будет неуместно, т.к. может повлиять на «послевкусие» рассказа у других читателей.
12:41
Чегой-та скучненько здесь стало. Нате для поразмыслить:
12:42
— Вы — кузнец?
Голос за спиной раздался так неожиданно, что Василий даже вздрогнул. К тому же он не слышал, чтобы дверь в мастерскую открывалась и кто-то заходил вовнутрь.
— А стучаться не пробовали? — грубо ответил он, слегка разозлившись и на себя, и на проворного клиента.
— Стучаться? Хм… Не пробовала, — ответил голос.
Василий схватил со стола ветошь и, вытирая натруженные руки, медленно обернулся, прокручивая в голове отповедь, которую он сейчас собирался выдать в лицо этого незнакомца. Но слова так и остались где-то в его голове, потому что перед ним стоял весьма необычный клиент.
— Вы не могли бы выправить мне косу? — женским, но слегка хрипловатым голосом спросила гостья.
— Всё, да? Конец? — отбросив тряпку куда-то в угол, вздохнул кузнец.
— Еще не всё, но гораздо хуже, чем раньше, — ответила Смерть.
— Логично, — согласился Василий, — не поспоришь. Что мне теперь нужно делать?
— Выправить косу, — терпеливо повторила Смерть.
— А потом?
— А потом наточить, если это возможно.
Василий бросил взгляд на косу. И действительно, на лезвии были заметны несколько выщербин, да и само лезвие уже пошло волной.
— Это понятно, — кивнул он, — а мне-то что делать? Молиться или вещи собирать? Я просто в первый раз, так сказать…
— А-а-а… Вы об этом, — плечи Смерти затряслись в беззвучном смехе, — нет, я не за вами. Мне просто косу нужно подправить. Сможете?
— Так я не умер? — незаметно ощупывая себя, спросил кузнец.
— Вам виднее. Как вы себя чувствуете?
— Да вроде нормально.
— Нет тошноты, головокружения, болей?
— Н-н-нет, — прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, неуверенно произнес кузнец.
— В таком случае, вам не о чем беспокоиться, — ответила Смерть и протянула ему косу.
Взяв ее в, моментально одеревеневшие руки, Василий принялся осматривать ее с разных сторон. Дел там было на полчаса, но осознание того, кто будет сидеть за спиной и ждать окончания работы, автоматически продляло срок, как минимум, на пару часов.
Переступая ватными ногами, кузнец подошел к наковальне и взял в руки молоток.
— Вы это… Присаживайтесь. Не будете же вы стоять?! — вложив в свой голос все свое гостеприимство и доброжелательность, предложил Василий.
Смерть кивнула и уселась на скамейку, оперевшись спиной на стену.

Работа подходила к концу. Выпрямив лезвие, насколько это было возможно, кузнец, взяв в руку точило, посмотрел на свою гостью.
— Вы меня простите за откровенность, но я просто не могу поверить в то, что держу в руках предмет, с помощью которого было угроблено столько жизней! Ни одно оружие в мире не сможет сравниться с ним. Это поистине невероятно.
Смерть, сидевшая на скамейке в непринужденной позе, и разглядывавшая интерьер мастерской, как-то заметно напряглась. Темный овал капюшона медленно повернулся в сторону кузнеца.
— Что вы сказали? — тихо произнесла она.
— Я сказал, что мне не верится в то, что держу в руках оружие, которое…
— Оружие? Вы сказали оружие?
— Может я не так выразился, просто…
Василий не успел договорить. Смерть, молниеносным движением вскочив с места, через мгновение оказалась прямо перед лицом кузнеца. Края капюшона слегка подрагивали.
— Как ты думаешь, сколько человек я убила? — прошипела она сквозь зубы.
— Я… Я не знаю, — опустив глаза в пол, выдавил из себя Василий.
— Отвечай! — Смерть схватила его за подбородок и подняла голову вверх, — сколько?
— Н-не знаю…
— Сколько? — выкрикнула она прямо в лицо кузнецу.
— Да откуда я знаю сколько их было? — пытаясь отвести взгляд, не своим голосом пропищал кузнец.
Смерть отпустила подбородок и на несколько секунд замолчала. Затем, сгорбившись, она вернулась к скамейке и, тяжело вздохнув, села.

— Значит ты не знаешь, сколько их было? — тихо произнесла она и, не дождавшись ответа, продолжила, — а что, если я скажу тебе, что я никогда, слышишь? Никогда не убила ни одного человека. Что ты на это скажешь?
— Но… А как же?..
— Я никогда не убивала людей. Зачем мне это, если вы сами прекрасно справляетесь с этой миссией? Вы сами убиваете друг друга. Вы! Вы можете убить ради бумажек, ради вашей злости и ненависти, вы даже можете убить просто так, ради развлечения. А когда вам становится этого мало, вы устраиваете войны и убиваете друг друга сотнями и тысячами. Вам просто это нравится. Вы зависимы от чужой крови. И знаешь, что самое противное во всем этом? Вы не можете себе в этом признаться! Вам проще обвинить во всем меня, — она ненадолго замолчала, — ты знаешь, какой я была раньше? Я была красивой девушкой, я встречала души людей с цветами и провожала их до того места, где им суждено быть. Я улыбалась им и помогала забыть о том, что с ними произошло. Это было очень давно… Посмотри, что со мной стало!

Последние слова она выкрикнула и, вскочив со скамейки, сбросила с головы капюшон.

Перед глазами Василия предстало, испещренное морщинами, лицо глубокой старухи. Редкие седые волосы висели спутанными прядями, уголки потрескавшихся губ были неестественно опущены вниз, обнажая нижние зубы, кривыми осколками выглядывающие из-под губы. Но самыми страшными были глаза. Абсолютно выцветшие, ничего не выражающие глаза, уставились на кузнеца.

— Посмотри в кого я превратилась! А знаешь почему? — она сделала шаг в сторону Василия.

— Нет, — сжавшись под ее пристальным взглядом, мотнул он головой.

— Конечно не знаешь, — ухмыльнулась она, — это вы сделали меня такой! Я видела как мать убивает своих детей, я видела как брат убивает брата, я видела как человек за один день может убить сто, двести, триста других человек!.. Я рыдала, смотря на это, я выла от непонимания, от невозможности происходящего, я кричала от ужаса…

Глаза Смерти заблестели.

— Я поменяла свое прекрасное платье на эти черные одежды, чтобы на нем не было видно крови людей, которых я провожала. Я надела капюшон, чтобы люди не видели моих слез. Я больше не дарю им цветы. Вы превратили меня в монстра. А потом обвинили меня во всех грехах. Конечно, это же так просто… — она уставилась на кузнеца немигающим взглядом, — я провожаю вас, я показываю дорогу, я не убиваю людей… Отдай мне мою косу, дурак!

Вырвав из рук кузнеца свое орудие, Смерть развернулась и направилась к выходу из мастерской.

— Можно один вопрос? — послышалось сзади.

— Ты хочешь спросить, зачем мне тогда нужна коса? — остановившись у открытой двери, но не оборачиваясь, спросила она.

— Да.

— Дорога в рай… Она уже давно заросла травой.

©ЧеширКо

13:33
+1
Интересный взгляд с другой стороны)
18:31
+1
Насчет того, что смерть раньше ходила в белом (белый цвет считался цветом смерти) — мне известно…
Но вот про то, зачем ей нужна коса, это неплохо сказано!
13:01
12:56
– Дядя, а покатай на асфальтоукладчике!
Егор смерил настырного парня долгим взглядом. Уничтожающим.
– Какой я тебе дядя, бык? Ты себя видел?
– Я – видел. Я – Сеня. Дядя, а покатай на асфальтоукладчике!
Егор сдвинул Сеню в сторону, но долговязый парень с косым взглядом и щетиной на подбородке снова встал поперек дороги.
– Да где ты видишь у меня асфа… – заорал Егор, но увидел у парня в глазах пустоту. – Да ты дурачок.
– Ну, мама говорила – да. Дядя, а пока…
– Так, пшёл вон, – Егор толкнул его в сугроб. – Какого чёрта ты один?

Сеня не ответил, только с удивлением смотрел на искрящийся наст. Егор сплюнул и прошёл дальше. В парке только недавно включили фонари, и синева не до конца стёрлась с неба, но снег валил всё гуще, а ветер время от времени резал бритвой по голым рукам.

Опять забыл купить перчатки. Ну ничего, уже скоро остановка. Впереди сияли огни гирлянд и блики окон трамвая. Двадцать минут, и он будет дома, в объятиях любимой жены.

В последний момент Егор остановился, тяжело вздохнул и повернул назад, проклиная себя за слабость.
Сеня всё так же сидел в сугробе.
– Вставай, балда, – сказал Егор, взял его за руку и рывком поставил на ноги.
– Дядя, так вы всё-таки покатаете меня на…
– Да что это значит? Хотя нет, не говори. Мне насрать. – Егор взглянул на часы: ужин через полтора часа только. – Ты где живёшь?
– Не знаю, – сказал Сеня грустно. – Может, там, а может, там, а может, там, а может, вот тут, – он начал хохотать.
– Помолчи… не бросать тебя на морозе же… Ты как потерялся?
– Вышел гулять, там пошел дальше, дальше, дальше, даль…
– А потом? – перебил его Егор.
– Потерялся, – погрустнел Сеня.
– И откуда шёл?
– Там ёлка большая, – вспомнил дурачок. – И лошади бегали. И мальчишки! Деда Мороза, правда, не увидел… асфальтоукладчика… тоже.
Он даже всхлипнул.
– А так хочется на нём покататься… разок… вместе!
Егор почти не слушал, тер лоб красной от мороза рукой.
– Ладно, Сеня.
– ПОКАТАЕТЕ?! – завопил дурачок.
– Нет, нет, погоди, Се… Арсений. Ты же не маленький. Как тебя по отцу?
– Сеня.
– Нет, болван! Отца как зовут?
– Сеня.
– Ладно, – квинул Егор. – Арсений Арсеньевич, ты же взрослый?
– Наверное.
– Это как? Не хочешь взрослым быть?
Сеня смотрел в сторону, весь осунулся. В углу рта скопилась слюна. Егор не выдержал и вытер ее рукавом.
– Не хочу.
– А чего? – удивился Егор.
– Не хочу, и всё. Взрослые злые.
– Это почему еще?
Сеня не отвечал.
– Ладно, – сказал Егор. – Чего я с тобой языком чешу-то… Лошади и ёлка, говоришь? Это на площади.
– Чего? – захлопал глазами дурачок, подобрал горсть снега и со смехом съел.
– Не жри снег, заболеешь! – прикрикнул Егор. – На площади народных гуляний! Айда. Родителей, надеюсь, узнаешь. Не отставай.

Сеня послушно двинулся за проводником, однако шёл медленно, часто отвлекался, убегал в темноту между деревьями, падал в сугробы. Десять минут они стояли у лавочек, где старики кормили голубей. Долговязый парень носился за сизыми птицами и хохотал, как ребёнок.

Площадь встретила их гулом толпы, свистом и взрывами детского снега. Вдоль елок, обвитых гирляндами, стояли прилавки с горячей едой – дымящиеся плюшки жёлтые как мёд блины, обсыпанные сахаром булочки. Чуть вдалеке стояли горки изо льда, а на дорожке рядом ходил взад-вперед пони.
– Вон – лошадка! Вон – дети! И ёлка! Как говорил! Красиво, красиво, красиво, красиво! – он захлопал в ладоши. Егор тяжело вздохнул.
– Спокойней… где тут, говоришь, твои родители были?
Сеня развернулся и вмиг посерьезнел.
– Тут их нет.
– Да как нет! – заорал Егор. – Зря я что ли!..
Сеня отшатнулся, лицо его испуганно сжалось, стало еще более детским.
– Вот. Взрослые и злые, злые, – сказал он, в глазах блеснула слеза. – И ты тоже – взрослый.

Последнее слово звучало презрительно, как оскорбление. Парень сорвался с места и убежал. Егор не успел опомниться, как потерял его бежевую куртку в толпе у горок.

Егор выругался. А ведь ему еще в магазин, куда там дурачка ловить! Почему именно на него сейчас упал с неба этот щегол с косым глазом?
От вкусного запаха пирожков с капустой в животе заурчало. А ведь дома ждут горячий ужин и жена…

Он в нерешительности стоял у прилавка и смотрел по сторонам. Бросить его, что ли? Кто-нибудь другой да поможет.

Спустя несколько минут он уже предупредил жену по телефону, что задержится, и расталкивал людей плечами. Сеню нигде не было видно. Один раз спутал его с пьяным мужиком в красном шарфе, в другой действительно побежал за ним, но потерял в ледяном лабиринте.

Когда температура упала еще на пару градусов, Егор увидел Сеню на горке, взбежал наверх, но не удержался, и они покатились. Егор ободрал щёку, сильно стукнулся локтем, но успел схватить дурачка за ухо. Тот лежал в на земле и хохотал.
– Хватит убегать, – процедил Егор. Голос он не повышал, потому что помнил чем это кончилось в прошлый раз. – Я тебе…
– А кто вы такой?

Егор обернулся на детский голос. Перед ним стояла девочка-подросток лет четырнадцати, вся закутанная в одежду, как в пеленки, а из-за спины выглядывали три карапуза. У всех на лицах сияли огромные глаза песчаного цвета.
– Я – друг Сени, – осторожно сказал Егор.
– Неее-е, мы – его друзья, – вылез мальчик из-за спины, а потом снова спрятался.
– Да, – строго сказала девочка. – А вас видим в первый раз!
– Ох, ребят, – облегченно вздохнул Егор. – Это хорошо. Я нашёл его в том парке. Он потерялся.
– Да, он дурачок, – снова сказал мальчик.
– Ну и что! – сказала девочка. – Он хороший, Сеня. Добрый. Вы проведете его домой? Мы скажем вам, где он живёт.
– Я? Чего я-то? – опешил Егор. – Сами не можете?
– Нам домой пора, – строго сказала она. – И родителей мы его… боимся. Они кричат.
– Боитесь? Боитесь?! – прорычал Егор. – Они выпускают… вот такого сына, и еще что-то говорят? Говорите адрес, я им устрою.

Дом оказался недалеко. Почти все уже спали, только в некоторых окнах горел свет. Перед тем как войти в обшарпанный лифт, Сеня сказал:
– Егор, а что… – тут у него впервые за весь вечер стало серьезное лицо. – …у меня вот так?
– То есть? – не понял Егор и нажал на кнопку лифта. Где-то наверху залязгло, загудело. Шахта лифта наполнилась жужжанием.
– Я вот такой. Ты так сказал на улице.
Егор глянул на лицо Сени, жалкое и туповатое. Сердце тут же укусила тоска, как и всегда, когда он встречал обиженных жизнью людей.
– Да нет, нормальный ты, Сеня, – соврал Егор. – Просто… веселый. Чуть-чуть другой.

Он замолчал, пытаясь замять разговор, однако чувствовал, что слова сказал неправильные. Сеня стоял грустный, пыхтел в углу кабинки лифта, однако как только дверцы разъехались, побежал к своей двери и радостно закричал.
– АГА! ДОМ! МАМА! Вот тут – мама живет, и я, и мы живем, живем, жив…
– Погоди, – остановил его Егор. – Я сам.
Егор ударил в дверь кулаком два раза, так, что эхо унеслось вниз по ступенькам. Сперва из-за двери раздавался шум телевизора, потом заскрипели половицы.
– Кто? – спросил усталый женский голос.
– Я… эм… – все слова вылетели из головы. – Сына вашего привёл.
– А… Щас.

В замке заскрежетал ключ, и дверь со скрипом распахнулась. На порог вышла полная – нет, жирная баба лет сорока пяти, с расплывшимся лицом. Пышное как тесто тело обтягивал засаленный красный халат с жёлтыми цветочками, На локтях, лице и коленях кожа была грязновато-алой. Лицо ее не выражало ничего, кроме скуки.

А еще дыхание, пронеслось в голове. Сиплое и тяжелое, как у загнанной лошади. В жару она, наверное, лежит на подушках, потеет и хрипит.
– Да? – спросила она, почесав грязные волосы.
– Что – да? – вскипел Егор. – Где полиция?! Какого чёрта? У вас сын не пропал?
Сеня стоял сзади и осматривал собственные ноги с виноватым выражением лица.
– Не-а, – зевнула женщина; Егор обдало кислым запахом. – Я его сама отпустила погулять…
– Но ведь зима, мало ли что могло случиться! Ночь на дворе! – опешил Егор.
– Ну, до этого ведь возвращался всегда…
Егор взвыл и ввалился прямо в квартиру, наступил на кучу обуви, которая была в прихожей. Женщина отступила назад.
– Витя! Вить! – закричала она.
– Да не ори, – сказал Егор. – Вы видели его? У вас сын – дурак! Я если бы в сугробе его оставил, то б замерз! Вы специально, да? Вы, чтобы он пропал! Конечно, зачем такой сын?! А?! А?!

В прихожую вошел невысокий полный мужчина в зеленой клетчатой рубашке с подвёрнутыми в руками. Под бугристым красным носом у него белели усы, глаза смотрели устало и пронзительно.
– Сынок, – вздохнул он. – Ты бы завял. Ты его не растил, ты не знаешь, И вообще, катись уж, по-хорошему.
Их равнодушие жгло калёным железом.
– Заткнись! – заорал Егор, вся горечь и грусть фонтаном схлестнулись в голове. – Завять?! Он добрый, отличный парень! – перед глазами расплылось, и Егор понял, что вылезли слёзы. – Моя жена бесплодна, бесплодна, понимаешь, придурок?! У нас никогда не будет даже такого сына, а вы – не бережете его! Вы…

Егор понял что показал себя плаксой и размазней, выскочил из квартиры, споткнулся на пороге, но быстро домчался на улицу. Соленая влага на небритых щеках начала твердеть, кожу дергало болью. И зачем я помог ему, подумал он. Инфантильный кретин.

Егор достал телефон. Девятнадцать пропущенных. Опоздал на час.
Он вздрогнул. На плече лежала рука Сени.
– Не плачь, – тихо попросил он. – Ты же хороший. Ты правда, правда, правда не взрослый, да!
– Слушай, Сень, – вздохнул Егор. – А почему ты говорил про асфальтоукладчик?
– А… брата малого задавило, – вдруг сказал он. – Он был нормальный. Не такой. А я такой. Теперь вот – остался, остался такой!
Сеня даже сжал руку в кулак.
– Я глуп. Ну такой, да. Но думаю – хорошечно если бы меня… асфальтоукладчиком прокатило….
Сердце Егор вспыхнуло и обуглилось за одно мгновение.
– А он был бы. Они хорошечные, родители, – Сеня сел рядом. На куртке расплывались пятна от растаявшего снега. – Я не могу учиться, жить не могу, не умею. Не совсем такой, но дурак. А брат… а я…
– Нет, дружище, – в голове Егора засочилась злоба, тяжёлая и тупая. – Ты – великолепен. Да-да. Взрослые злые. Они не понимают, что важно. Не твой глаз или… э… “таковость”, а другое. Посмотри. У тебя есть друзья, и они знают, какой ты. Помнишь, ту девочку? Я сам не до конца вырос, понимаю это иногда… – усмехнулся Егор. – Но, проклятье, плевать на это! Главное, что у тебя есть люди. А у них есть ты. Где-то там, вы повязаны ниткой…

Егор вспомнил полные грусти глаза умирающего человека. «Ею повязаны сердца, мой золотой.»

Он поднял глаза на черное как дёготь небо.
– И люби их, чёрт подери, если считаешь нужным. Даже если они не отошли от гибели сына уже… сколько?
– Три года, – Сеня вытер влажные глаза. – Три, три, три ему тогда было! Это недавно его прокатило, а ему – три! – его плечи затряслись. – Дядя, а прокатайте меня на асфальто…
– Э, стоять, – сказал Егор и поднялся, отряхнул ноги от снежной пороши. – Не на асфальтоукладчике. На трамвае. Ты голоден?
– Да, – сказал Сеня и погладил живот.
– Вот и отлично. Сегодня у нас пирог с ливером и отбивная. А вот вина не дам. Сколько тебе?
Сеня показал пальцами – шестнадцать, подсчитал Егор.
– Ну, тогда чуть-чуть можно, – усмехнулся мужчина и достал из кармана телефон. При взгляде на имя любимой сердце его дрогнуло.

Это дернулась ниточка, тонкая как волос, и крепкая, как сталь. Она есть у каждого счастливого человека и тянется через всё небо. Бабушка Егора, которая умерла от рака когда ему было девять, сказала что эти веревочки дрожат в свете луны. Прислушайся, сказала она тогда, и услышишь их сокровенный звон. Это люди по всему миру любят друг друга.

© Большой Проигрыватель

14:58
Много можно было-бы сказать…
Я не понимаю поступка Егора. Я наверное, если быть честным с самим собой — не стал бы тратить свое личное время, чтобы как-то ему помочь, и уж тем более точно не пригласил бы дурочка Сеню к себе домой. Но я не Егор, у меня есть дочь в реале.
Но в то-же время читая рассказ, я понимаю Егора, и понимаю что он все правильно сделал.
Вот такое странное двойное у меня видение всей описанной ситуации, парадоксальное видение. Точнее не могу сказать.
Не понимаю таких родителей… Как можно одного ребёнка любить, а другого даже ненавидеть!? Пусть даже он болен, да кто его знает? Впечатление складывается, что болен не парень, а его родители. Возможно его с детства не любили, не уделяли внимания, пинали как могли… Ну откуда тогда нормальность то возьмётся? Любому человеку необходима любовь как воздух, чтобы жить, и уж тем более детям! Они же чувствуют всё и впитывают как губка.Если человека не любят даже взрослого- он угасает медленно, лучше сразу убить, чтоб не мучился. А дети…
08:44
ВСЕМ — ДОБРОГО ПЯТНИЧНОГО УТРА!!! yahoo

Кофе – напиток, без которого многие не начинают новый день и не ложатся спать, когда он заканчивается. Вкус и аромат обжаренных кофейных зерен прекрасен и тягуч, как патока. Он обволакивает плохое настроение и сонливость, постепенно растворяя весь негатив и убирая его прочь.
Человек, выпивший стакан горячего кофе, преображается. Его глаза блестят, на губах начинает блуждать улыбка, а в голове вихрем кружатся разнообразные мысли, посвященные предстоящему дню. Мы любим кофе и пьем его с наслаждением, вдыхая щекочущий ноздри аромат и блаженно жмуримся, когда волна тепла накрывает нас с головой. Не зря кофе называют волшебным напитком. Он способен на многое. Но кофе теряет волшебную силу без одной обычной и еле заметной на первый взгляд вещи.

*****

— Доброе утро, сэр. Что желаете? – улыбнулась девушка-продавец, когда очередной посетитель вошел в кофейню ранним утром, в то время как большинство других людей продолжало нежиться в кровати.
— Кому доброе, а кому не очень, — буркнул мужчина, посмотрев на девушку тяжелым взглядом. Это утро его раздражало. Раздражало все. Раздражали редкие прохожие, спешащие навстречу. Раздражала погода, затмившая сыростью и холодом любые робкие ростки надежды. Раздражал будильник, чей звук будил мужчину утром. Раздражала мокрая газета, которую сунул в почтовый ящик почтальон. Еще и эта девица. Хмыкнув, он прищурился, посмотрев на меню, и после небольшой паузы озвучил заказ. – Черный кофе, пожалуйста.
— Конечно, сэр. Что-нибудь еще? – мужчина неприязненно посмотрел на девушку, но не заметил в обычном вопросе какой-то издевки. На секунду промелькнула мысль, что она действительно рада ему. – Сливки, сахар?
— Да. Сахар, пожалуй, — кивнул он.
— У нас также есть свежие булочки, — улыбнулась девушка, достав из витрины корзинку с булочками, от которых в воздух поднимался пар. – Еще горячие. Повар только что достал из духовки. Это наш фирменный рецепт, сэр. Воздушное тесто, легкое и невесомое, как воздух. И сладкое, но не приторное варенье из вишни.
— Не надо, — покачал головой мужчина, а затем сконфуженно покраснел, когда желудок выдал длинное ворчание, походящее на любовную трель крупного кита. – Простите. Сколько они стоят?
— Бесплатно, если покупаете кофе, — ответила девушка. – Возьмите. Не пожалеете. Вам повезло, что вы первый посетитель сегодня, сэр. Булочки быстро заканчиваются.
— Ладно. Можно парочку?
— Конечно. Присаживайтесь за любой столик, и я скоро принесу ваш заказ, — мужчина кивнул и, присев за свободный столик возле окна, достал мокрую газету, после чего погрузился в чтение свежих, финансовых новостей.

Новости раздражали его. В них опять писали про очередной финансовый кризис, который, скорее всего снова ударит по карману простых обывателей. Финансисты, захлебываясь пафосными речами, наперебой сулили всем ужасы и скорый крах мировой экономики. Мужчина поморщился и, перевернув страницу, углубился в спортивные сводки. Но и там было мало радостного. Его любимая хоккейная команда снова проиграла. И кому?! Аутсайдеру, находящемуся на грани вылета из чемпионата. Еще и главный нападающий получил травму и выбыл из строя на полгода. Чертыхнувшись сквозь зубы, мужчина раздраженно бросил газету на стол и уставился усталым взглядом в окно. И снова раздражение. И снова грусть.

От этих мыслей его отвлек запах. Дивный, потрясающий запах обжаренных, кофейных зерен, вызывающий слюну и желание, как можно скорее пригубить напиток. К нему примешивался еще один аромат. Свежей выпечки и сладких, ягодных ноток. Мужчина усмехнулся, вспомнив, что так пахло вишневое варенье, которое он ел за завтраком в деревне у бабушки, будучи еще маленьким мальчиком.

Девушка, которая выполняла функции и продавца, и официантки, поставила заказ на столик и, улыбнувшись мужчине, молча удалилась, оставив его наедине с кофе и горячей сдобой. Мужчина, взяв в руки стакан с кофе, робко улыбнулся и, закрыв глаза, широко вдохнул этот волшебный запах. В груди слабо закололо, дыхание сбилось и стало прерывистым. Этот запах. Запах обычного вареного кофе вдруг заполнил собой всю его душу. Он согревал и отгонял прочь плохие мысли, заставляя мужчину улыбаться. Улыбалась и девушка, украдкой посматривая на единственного посетителя кофейни.

Мужчине показалось странным, что сам кофе был горяч, а вот чашка была теплой. Он с наслаждением сделал один глоток и сжал чашку в ладонях так, чтобы каждая частица кожи получила свою долю тепла. Исчезло раздражение. Всюду был лишь одурманивающий запах горячего кофе и свежей выпечки. Мужчина открыл глаза и перевел взгляд на вид из окна, от которого сердце пустилось в пляс.

Он видел, как медленно падают капли дождя на мостовую. Как они разбиваются на тысячи блестящих кристаллов, соприкасаясь с асфальтом, ветвями деревьев и зонтами прохожих. Он видел, как они блестят на металлических столбах, медленно стекая вниз и растворяясь в лужах. Он видел, как они сияют, когда из-за туч на несколько секунд выглянуло солнце. Мир преобразился. Куда только девалась привычная серость и холод. От ярких цветов заслезились глаза и мужчина, с удивлением осознал, что это слезы. Как те слезы, что падали с неба и разбивались о мостовую. Он улыбался, наблюдая за тем, как прекрасно все вокруг. А ладони по-прежнему грела чашка обычного вареного кофе, и в воздухе витал тягучий, вкусный аромат обжаренных зерен.

Преобразилась и кофейня. Мужчина с удивлением смотрел на то, чего не заметил сразу, как только вошел. Стекло, мокрое от капель дождя, отбрасывало на щербатую кирпичную стену настоящую сказочную радугу. Радуга отражалась от витрин, блестящих ручек и кранов кофемашин, фигурных стаканов и стеклянных чайников. Эта радуга горела и в глазах девушки, стоящей на кассе и обслуживающей другого посетителя. Вежливо и с улыбкой.

Мужчина улыбнулся и, взяв с тарелки булочку, обмакнул её в варенье и медленно, с наслаждением съел. Вкус был потрясающим и снова вернул мужчину в те времена, когда он был маленьким. Когда бабушка ставила на стол горячий чайник, наливала всем чай и доставала баночку вишневого варенья. У этого варенья всегда был особенный вкус, который мужчина помнил всегда. И у варенья, которое он ел сейчас, был точно такой же вкус. Сладкий, но не приторно. С легкой кислинкой и горьковатыми нотками вишневых косточек в конце. Вкус его детства, когда он был счастлив и не думал о том, что будет дальше. Не думал и сейчас, продолжая наслаждаться теплом чашки кофе и вкусом дивного варенья.

— Сколько я должен? – тихо спросил он, подходя к кассе. Девушка улыбнулась и покачала головой в ответ.
— Это бесплатно, сэр. Как первому посетителю, — сказала она. Мужчина мог поклясться, что волшебная радуга по-прежнему сверкала в её глазах, из-за чего он не мог увидеть их истинный цвет.
— Точно? – на всякий случай переспросил он.
— Точно, — подтвердила девушка. Мужчина хмыкнул и неуверенно отошел от кассы, только очень быстро вернулся.
— Простите, мисс. В чем секрет вашего кофе? – смущенно протянул он, разглядывая темное дерево пола и боясь поднять на девушку глаза. – Я… У меня будто пелена с глаз упала.
— Все просто, сэр. Наш кофе готовится и подается с улыбкой. Улыбка – волшебная вещь, заставляющая многих по-другому смотреть на мир.
— Спасибо, мисс, — кивнул мужчина и, подняв на девушку глаза, улыбнулся. Широко и искренне. Так, как не улыбался давным-давно. – Хорошего вам дня!
— Спасибо. И вам, — улыбнулась в ответ девушка, смотря за тем, как посетитель выходит в стеклянные двери и, замерев на месте на несколько секунд, вдыхает утренний воздух и улыбается.

На следующий день мужчина вновь проходил мимо того места, где была кофейня. Каково было его удивление, когда он увидел лишь пустое помещение с пыльными окнами, возле которого крутился какой-то коротышка, расклеивая на доске объявления.

Мужчина подошел ближе и разочарованно вздохнул, грустно смотря в темную глубину помещения, где еще вчера пил волшебный кофе. Хмыкнув, он повернулся к стоящему рядом человеку и задал вопрос.
— Простите, а вы не знаете, куда делась кофейня?
— Кофейня? – переспросил тот удивленно. – Здесь никогда не было кофейни, сэр. Это помещение пустует уже несколько лет. Раньше здесь располагалось швейное ателье, потом был небольшой магазин хозяйственных товаров. Но кофейня… Нет, сэр. Кофейни тут не было.
— Простите, вы тоже ищете кофейню? – мужчина повернулся и увидел милую девушку, замершую неподалеку от них.
— Да. Значит, мне это не приснилось, — облегченно вздохнул он. Незнакомка робко улыбнулась и грустно вздохнула.
— У них был такой потрясающий кофе, — сказала она, а мужчина дополнил.
— И булочки. С вишневым вареньем.
— Да. Верно, — кивнула девушка.
— Вы уж меня простите, но еще раз повторю, — вклинился коротышка. – Тут никогда не было кофейни. Хотя, постойте… Разве что лет шестьдесят назад. Поговаривают, что тут была закусочная или что около того. Сюда ходила на свидание местная молодежь, да и свадьбы частенько отмечали. Но тут уже давно никого нет.
— Спасибо, — ответил мужчина, держа в руках дипломат с рабочими бумагами и растерянно смотря на пыльные витрины.
— Не за что, сэр. Мисс, — улыбнулся коротышка и, насвистывая песенку, отправился к следующему дому, чтобы наклеить очередное объявление.
— Странно. Очень странно, — тихо произнес мужчина и повернулся к девушке.
— Да. Очень странно, — согласилась та и, чуть краснея, потупила глаза.
— Здесь рядом есть еще одна кофейня, — сказал мужчина, поджав губы и смотря на асфальт. Когда он поднял на девушку взгляд, то увидел, как она улыбается. Он улыбнулся в ответ. – Вы не против моей компании?
— С радостью, — ответила девушка. Мужчина улыбнулся еще раз, почувствовав, как в воздухе разливается знакомый, еле уловимый аромат горячего кофе, и из-за туч появляется солнце, заставляя мир сверкать яркими красками, которые он раньше не замечал.

©Гектор Шульц

Очень хороший рассказ, особенно с утра, сидишь, пьёшь кофе и читаешь))). Несмотря на пасмурную погоду, улыбка сразу же появляется на лице). Спасибо!
12:01
Рассказ чем-то напомнил мне сюжет из анимационного фильма «Время Евы». Кто смотрел, тот поймет)
А кто не смотрел — рекомендую.
15:29
Мне было пять лет. Пятилетние сраму не имут и не отвечают за свои поступки. Я почти с рождения жил в доме матери моей матери и не представлял себе другого, более счастливого семейства, хотя и звал ее бабушкой. Для меня это было верховное существо, наделенное умом, добротой и справедливостью.

Мы продавали в войну молоко нашей коровы, и бабушка никогда не позволяла разбавлять его водой, как это делали все другие молочницы.

К ней ходили советоваться по разным делам.

Не раз посылала она меня позвать нищего, раздобывшего бутылочку спиртного и расположившегося над речкой, на лужайке возле нашего дома.

– Позови его, пусть закусит, – говорила бабушка. – А то без закуски он там быстро захмелеет.
– Это же нищий, – возражал я ей. – Они бездельники!

Бабушка сердилась.

– Вот когда ты сам протянешь руку, тогда и будешь судить, – говорила она мне строго. – А пока что всегда подавай тем, кто просит.
– А он и не просит, – возражал я.

На мою пятилетнюю логику бабушке крыть было нечем, но меня все равно отправляли звать пьянчужку к столу.

Рассказываю это, чтобы дать понять, с каким уважением я к ней относился. Бабушка часто ходила в церковь. В мое время те, кто ходили в церковь, были хотя бы немного лучше в церковь никогда не ходивших – теперь все стало наоборот. Мы жили под горой, там, где речка изгибалась не так круто, как гора, оставляя нашему дому плоский клин заливной плодородной земли, где был разбит наш сад и огород. Мы держали корову Зорьку, поросенка Борю и десятка три кур. Мещанская жизнь со своим небольшим натуральным хозяйством кажется мне до сих единственной формой достойной и свободной жизни человека среди людей. Проголодался – съешь, что тебе послано, и будь доволен и счастлив. Не выбрасывай корок – их съест поросенок. Не бросай в мусор кости – их сгрызет собака. Не делай пакостей соседу – он отдаст тебе хуже. Я видел людей и моложе, и красивее бабушки, но никогда не встречал никого, чьи суждения были бы так ясны, справедливы и поистине благородны. Однако именно с бабушкой связано у меня одно из самых тяжелых событий моей жизни.

Мы жили под горой, и в нашу подгорную жизнь сверху, из сторожки Вознесенского собора, приспособленного под хранение картошки, каждый день спускался независимый, молодой, полный сил и грациозный, как варвар, сторожихин кот Васенька. Васенька хищно облизывался на небольшое стадо наших кур, но не решался их атаковать. Кур защищал их владыка петух Петр Петрович, пестрая быстроногая птица, важная, как нынешние москвичи, и с серьезными шпорами на желтых кожаных ногах, выступающих из мохнатых зеленых штанишек. Петр Петрович кота бивал крыльями, гнал и жестоко клевал в его гибкую спину. Однако нашу наседку, по-женски неинтересную для Петра Петровича, он не защищал, и она гуляла в стороне со своим цыплячьим выводком.

Коты быстры, умны и расторопны. Васенька часами кружил вокруг наседкиного стада и, улучив момент, хватал цыпленка и, прокусив ему грудку, нес доедать на покое в сторожку. За месяц Васенька перетаскал два десятка цыплят, все более входивших во вкусный возраст.

Приближалась война. Польские кавалеристы гонорово полегли под немецкие танки. Французские офицеры благоразумно разъехались по домам, оставив полки и батальоны сдаваться северным соседям. Обо всем этом я не знал, хотя мы с бабушкой часами пили чай и слушали черный блин репродуктора, засиженный мухами и почему-то пробитый четырьмя симметричными дырками с левой стороны. В пятилетнем возрасте внешний мир кончается за километр от дома, и все, что дальше, не вызывает интереса. Чувствовалось только, что еда становится центром наших забот, и землянику, которую я собирал на горе, бабушка просила сразу не съедать, а ставить на стол вместо десерта.

– Сыночек! – сказала однажды мне бабушка, как она всегда меня звала, когда хотела сказать что-то важное. – Ты знаешь, Васенька утащил за этот месяц двадцать пять цыплят, один другого краше. Что же нам делать? Я уже ходила к сторожихе, она только плечами пожимает. Я не сторож коту своему, говорит, словно Каин в Библии. Он моложе, мне за ним не угнаться.

Я знал, что бабушка спрашивает не для того, чтоб я ответил. Она уже знает, что надо делать.

– Сыночек! – сказала она. – Нужно его поймать, а то он всех цыплят передушит, и на будущий год мы вообще без кур останемся.

Поймать кота должен был я.

Я долго выслеживал Васеньку. Это было не просто. Васенька скрывался в колючих кустах крыжовника, через которые мне было не продраться. Много раз я видел, как он углом рта выкусывает какие-то желтые цветочки, пробует на зуб целебные травки, растущие под бузиной. Но только я приближался, он кидался наутек. Васенька был ловким и неглупым молодым котом, без труда предвидевшим все мои уловки. Казалось, он надо мной просто смеялся, даже перестал носить добычу в сторожку, так что мы находили то тут, то там под кустами следы его обжорства: обглоданные тонкие цыплячьи ножки или косточки предплечья.

Однажды я сидел возле окошка, выходившего в наш палисадник с кустами сирени и клумбами – по-местному, “полусадик”. Неожиданно, скосив глаза вниз, я увидел Васеньку, который бесстыдно грел на солнце наполненное нашим цыпленком брюхо, бесстрашно развалившись на нашей скамейке под самыми окнами. Выждав несколько секунд, я бросился вниз головой из окна, срывая занавески, опрокидывая горшки с геранью и фуксией. Я упал на скамейку и успел схватить тут же бросившегося наутек кота за задние лапы. Он рвал мне когтями лицо, бил хвостом, фырчал и пытался укусить, но я обхватил его мертвой хваткой поперек живота, пряча лицо ему в подмышку.

– Бабушка! – кричал я отчаянно, пока она не прибежала с мешком и палкой.

Бабушка оглушила Васеньку палкой, и мы засунули его в холщовый мешок из-под картошки, крепко связав устье тонкой бечевкой.

Никогда в жизни не видел я такого мешка. Он прыгал в высоту, катался по дорожке, урчал изнутри не кошачьими голосами, рвался вперед, бросался в стороны. Наконец мешок немного приутих и опал, присел на землю.

– Сыночек! – сказала бабушка решительно и твердо. – А ведь нам придется его убить!
– Может, отнесем подальше в лес? – спросил я несмело.
– Кошки за двести километров прибегают. Находят свой дом и хозяйку. Он опять прискачет и заморит нас голодом.

Я не мог с ней спорить. Мне это даже не приходило в голову.

До сих пор я не знал, что это значит: убить. Я думал, это означает просто остановить чье-то существование, вроде как закрыть дверь или задуть нашу керосиновую лампу-семилинейку. Бабушка начала убивать кота. Она взяла палку и своими старыми руками стала бить кота в мешке. После каждого удара мешок оживал и взрывался. Он начинал слепо метаться из стороны в сторону, верещал на разные голоса и шипел, как паровоз на подходе к нашей станции.

– Больше не могу, – сказала бабушка жалобно. – Сил моих нету. Давай теперь ты.

Я взял палку, прицелился и ударил мешку по голове. Но мешок, словно зрячий, ловко увернулся, и мой удар пришелся ему по хвосту. Из мешка раздался жалобный, почти человеческий стон, и спустя мгновение мешок ловко бросился мне на грудь.

– Так мы его не забьем никогда, – сказала бабушка. – Пойдем!

Взвалив на плечо мешок, который стал кататься у нее по спине, пытался царапать и кусать ее за плечи сквозь холстину, она направилась к сараю и остановилась около угла. Подняв мешок двумя руками, она попыталась ударить им об угол. Удар был слабый, что-то мягко шмякнулось об острый бревенчатый венец и отозвалось изнутри каким-то шиканьем, словно мешок убеждал нас перестать, прекратить это дело. Бабушка еще много раз раскачивала мешок двумя руками и со всей возможной силой била о бревно.

Жизнь внутри мешка не убавлялась.

– Теперь побей ты, – попросила она. – Я устала.

Я самозабвенно колотил мешком об стену, высоко поднимая в воздух и потом опуская изо всех моих младенческих сил, которых было все же больше, чем у бабушки. Кот изнутри визжал, шипел и рычал недружелюбно и угрожающе, ни разу не опустившись до жалобного просительного мяуканья. Через полчаса на холстине появились алые пятна. Мы опять сменились, мы били без устали, как могли, старый да малый, как говорила бабушка с горьким смехом. Кот то вякал, то вдруг вскрикивал, словно человечий детеныш, однако умирать не собирался. Изготовить чужую смерть своими руками нам не удавалось. Кошачье существо было нечеловечески живучим. Но в конце концов и оно должно было устать. Через час мешок затих и перестал сопротивляться, словно согласился умереть. Жизнь в мешке прекратилась. Или перенеслась в другое место.

Мы вышли за ворота и, взяв лопаты, направились к горе, с трех сторон обступавшей наш дом. Сменяясь, мы долго рыли яму в твердой глине горы и, уложив бездыханный сверток на дно, стали забрасывать его сырой землей, смешанной с песком и глиной. Уходя, я обернулся, и мне показалось, что глиняный холмик слегка шевельнулся. Но я не ошибся. Когда я пришел сюда назавтра, земля шевелилась. Я заглянул на следующий день – мешок ворочался внутри своей ямы. Только к концу третьего дня движение глины успокоилось, холмик осел и я понял, что то, что называют смертью, нашло под землей своего кота.

Этим летом началась война, и можно сказать, что мы спасли наши жизни. Мы спасли двадцать следующих цыплят, из которых выросли глупые куры. Мы убили кота, но сохранили сотни, может, тысячи будущих яиц, которые долго не лезли мне в глотку.

Мы убили кота. Почти что рысь. Почти что тигра. Нашего местного среднерусского леопарда. Не менее гордое, свободное и благородное животное. Я с ним сражался не на жизнь, а на смерть – малолетный Мцыри Ржевского уезда.

Но убийство не проходит даром. Убитый кот навсегда меня отметил. Через многие годы он пришел ко мне во сне, страшный и ободранный, словно сбежавший из живодерни. “Мешочники! – сказал он мне с упреком. – Поглядите, что вы наделали! Распатронили Васеньку, разбили кошачий костяк, укоротили ненасытный дух, утопили котофеича в мешке...”.

Бабушка, родная! Ты, которой давно нет на свете, так что я и сам уже в некотором роде бабушка… Знаешь ли ты, что кот меня не забывает? Что я не раз пожалел о том, что мы сделали? Лежал ночами и обдумывал другие решения. Оставить бы его на воле, отвлекать бы каждый день свежей рыбкой – я уже ловил тогда сачком речную мелочь.

С тех пор я чувствую в себе его кошачий дух. Я всю жизнь относил себя к собачьей породе, да и родился под знаком собаки. Убитый кот подавил моего пса. Я щурю глаза, когда меня ласкают. Я умею имитировать не только те многообразные музыкальные кошачьи звуки, что неверно называют мяуканьем. Я умею воспроизводить глубокое горловое клокотанье, которое сродни курлыканью орла. Я люблю рыбу и предпочту ее любому мясу. У меня свои особые отношения с валерьянкой, как у других с бутылкой водки. Она меня не успокаивает, но волнует сердце. У меня с ней сродство и симпатия.

В марте… но не будем здесь про женщин!

Иногда – теперь, слава Богу, все реже – у меня бывают приступы страшного гнева, черной ярости. В такие минуты я ничего перед собой не вижу, я могу неизвестно что сделать, да уже и бывало… Современные врачи говорят: только родители способны организовать сознание ребенка для жизни в обществе, среди других людей. Большинство убийц выходит из людей, которых воспитывали бабушки. У меня в детстве не было родителей. Меня действительно вырастила мать моей мамы. Но дело не в том. Это кот!

Мои внутренние противоречия – это свара кота и собаки, из которых кот всегда выходит драный, но с победой.

Мне нельзя желать зла по-серьезному. Все, кто пытались это сделать, довольно скоро получили свое же зло сторицею обратно. Я никогда такого не желал. Это кот. Я знаю, он меня простил. И он стоит на страже. У меня, как и у каждого, иногда возникают несерьезные, секундные мечты о сладкой мести – когда мне кто-то нахамит в трамвае или в бане. Вот бы его нынче вечером мордой в салат! Но они так же быстро гаснут, как приходят.

Другое дело – сглаз или порча. Другое дело злоба, зависть и недоброжелательство. Выкинуть из творчества, из страны, из жизни… Этого кот не прощает.

Вы слыхали слово зоантропия? Вижу, мой компьютер его не знает. Дикое слово, согласен, но мне оно не режет слух.

Были темные неопознанные случаи, были… Я сожалел, но говорил им: скатертью дорожка! И это мое напутствие, я уверен, позволяло им обрести место, хотя бы самое последнее, подножное, среди праведных, где-нибудь на задворках рая – должны же там быть какие-то райские закоулки, задворки, пригороды? райские подъездные кущи? перевалочные станции?

Люди! Верьте мне: нужно любить животных. Берегите, люди, котов.

Это говорю вам я, Сергеич.

От имени и по поручению убиенного Васеньки.

© В.Р.Марамзин

почитать можно здесь: Марамзин



12:33
ВСЕМ УЛЫБОК (ради пятницы)

В день рождения Вуди Аллена я шёл по Литейному. Навстречу мне — девушка. Похожа на секретаршу директора крупной фирмы. Чёрный брючный костюм, пальто нараспашку, красный лак на ногтях. Шагов за десять до встречи беру немного вправо, чтобы с ней разойтись. Помню, в школе нам объяснили, что пешеходы должны, как и транспорт, обходить друг дружку справа. А секретарша, видимо, с этим правилом не знакома, поэтому берёт влево — то есть в моё право. Ну что ж, думаю, раз так, отойду в другую сторону. Очевидно, так же думает и она, поскольку тоже отходит в другую сторону. Продолжаем двигаться друг на друга, не сбавляя скорость, глядим исподлобья. Я направо, и она направо. Я налево, и она налево. И вот мы уже близки к лобовому столкновению, но останавливаемся в последний момент и смотрим друг на друга.

Мне смешно, но уже немного страшно. Ей, очевидно, тоже. Посмотрев друг на друга секунду, оба синхронно делаем шаг — в одну сторону. Затем настолько же синхронно в другую. О ужас. Вселенские струны спутались в петлю, и она затягивается. Возможна ли случайная встреча двух индивидов с абсолютно идентичным, но зеркально отражённым мышлением?

Можно, конечно, перепрыгнуть через неё. Но вопрос в том, как симметрия разума действует по вертикали? Пригнётся ли она в ту же секунду, когда я совершу прыжок, или тоже надумает прыгнуть, надеясь, что я сделаю подкат?

Ладно, думаю, попробую решить конфликт вербально. Говорю ей:

— Извините.

И что вы думаете? Она открывает рот в то же самое мгновение, что и я, и произносит:

— Извините.

Мне не по себе, но виду я не подаю. Она тоже.

— Вы не могли бы… — говорим мы с ней одновременно.

Одновременно же замолкаем.

— Чёрт! — произносим в два голоса.

А потом:

— Да чёрт!

Ладно, думаю, не может быть, чтобы теория хаоса дала сбой. Нужно вырваться из проклятого круга. А для этого необходимо сделать что-то непредсказуемое. Решаю схитрить. Делаю вид, что иду влево, и тут же отпрыгиваю вправо, стараясь проскочить мимо неё. Сталкиваемся лбами — снова провал.

— Так, — говорим мы вместе. — Давайте я шагну влево, а вы… Да чёрт! Дай мне сказать, помолчи хоть секунду, иначе застрянем тут навечно!..

Переводим дыхание и говорим одновременно:

— Ладно, говори.

Обреченно затыкаемся.

Я разворачиваюсь на 180 градусов и иду обходить квартал. Оборачиваюсь посмотреть, не обернулась ли она. Обернулась.

Выбегаю на Некрасова, заворачиваю на Короленко. Ну конечно. Далеко, на другой стороне квартала появляется девушка в монохромном одеянии. Я перехожу через дорогу. Она тоже. Я выхожу на проезжую часть. Она тоже. Снова идём навстречу друг другу. Мимо меня проезжает машина. Когда она подъезжает к секретарше, у меня даже мелькает мысль резко прыгнуть в сторону, чтобы избавиться от неё, но тут меня самого чуть не сбивает самосвал.

Будь у меня с собой пистолет, я бы выстрелил в неё, а она в меня, и наши пули столкнулись бы в воздухе. Будь у меня шпага, кончики наших клинков упёрлись бы друг в друга лишь несколькими молекулами. Но у меня не было с собой никакого оружия, кроме слов. Ими я и воспользовался, постепенно сближаясь с ней.

— Бритьё в невесомости! — кричу я.

Она кричит то же самое одновременно со мной.

— Аэромонах! Полевая геометрия! Аподиктический силлогизм!

Она кричит то же самое одновременно со мной.

— Комунналкоголизм! Метро Ретроградская! Сексистская капелла!

Она кричит то же самое одновременно со мной.

— Горы — кардиограммы Земли! Искусство — продукт чувства вины! Лучшие перкуссионисты — перфекционисты!

Она кричит то же самое одновременно со мной.

Это невероятно — мои слова не уникальны. Я ещё могу поверить в симметрию разума, но мыслима ли симметрия душ?

Отчаявшись, я ору:

— Мама — монархия, папа — стакан глинтвейна!

Она, чуть не плача, подвывает:

— Мама — монархия, папа — стакан глинтвейна!

Мы подходим друг к другу вплотную, и я делаю попытку обнять её, но в кожу моих перчаток упираются все десять подушечек её пальцев, и я одёргиваю руки. Она тоже. Теперь мне уже никогда не попасть домой. Придётся снять новое жильё и попросить кого-нибудь перевезти мои вещи за ось симметрии. Готов поспорить, что она думает ровно о том же самом. Тут меня осеняет.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Она, конечно, задает этот же вопрос одновременно со мной, ведь её мозговая деятельность идентична моей до последнего разряда нейрона. Согласитесь, это немного заводит. Тем более, согласно законам такой симметрии, у нас мог быть идеальный секс. Причём, не фигурально выражаясь.

Мы с ней всерьёз об этом задумываемся, но оба понимаем, что пора бы уже дать друг другу ответ на поставленный вопрос, ведь он вполне может оказаться решающим. Я внезапно на автомате произношу вместо своего имени «Клёвый секс», а она в этот момент говорит:

— Сергей.

И тут её разносит на куски удар молнии.

Кто-нибудь может объяснить мне, что это, на хрен, было?

© Сергей Иннер

фото автора:

почитать можно здесь: Посейдень осторожно, 18+ blush
12:45
Мухи

Прокофий лежит на нарах под полатями уже третий год: высохли ноги.

Деревня в завале, по косогорам над оврагами. Места глухие, богом забытые. Да еще рабочая пора. Окрестные поля, усеянные копнами, голы и желты, похожи на песчаную пустыню, а в деревне ни души, только старики и дети. Нагоняя дремоту, поют петухи. Скучно, как тоскующий немой, мычит на выгоне телкенок. В тени от пунек дремлют, смахивая с ушей мух, собаки. На порогах жарких изб попискивают, поклевывают цыплята. Тускло печет солнце, и с востока, из-за покатых полей, все собирается, синеет и все ничем не разрешается молчаливая тучка.

И день за днем лежит он в этой тишине и скуке. Был я у него в прошлом году в эту же пору, был нынешней весной и вот опять заехал. Все то же: в избе полутемно, жарко, на столе хлебы, прикрытые рваным армяком; на этом армяке, на стеклах и по стенам кипят несметные мухи, — просто все черно от мух, — а он лежит на нарах, головой к боку печки, до пояса прикрытый старой пегой попоной, и, усмехаясь, курит трубку. Посасывает и усмехается. Под попоной — его неподвижные ноги. Они так противоестественно тонки, так неприятны и страшны даже через полосатые портки, что я поспешил отвести глаза, когда он откинул попону и показал мне их. А он еще пошутил:

— Посмотрите-ка, что делается! Не ноги, а коклюшки! Хоть кружево плети!

Я сижу возле нар на перевернутом ведре, кручу папироску и думаю о том, что вот через полчаса я уеду, а он опять останется в этой избе, опять будет лежать да смотреть на противоположную стену, на черные доски полатей, висящих над ним. Я ужасаюсь при одной мысли о таком существовании, а он лежит себе как ни в чем не бывало и даже более того — чувствует себя, видимо, прекрасно. Что это такое? Знаменитое русское терпение? Восточная покорность судьбе? Святость? Нет, все не то. Ничего святого в его лице нет — обыкновенное лицо мужика средних лет, поражающее только ясностью и бодростью глаз. И он усмехается и говорит:

— Верите ли, когда меня переносят на коник, чтобы, значит, тут перестлать, оправить, мне самому чудно глядеть на эти ноги, до того они маленькие, ребячьи. Главное дело, волочатся совсем как чужие…

Мне нестерпимо даже думать об этих ногах. А он сосет трубку и, отмахиваясь от мух, откидывая со лба длинные волосы, шутит и над волосами:
— Ишь оброс! Хоть в архиреи постригай!

Чтобы переменить разговор, я говорю:

— Ну и мух у вас, Прокофий!

Он оживленно подхватывает:

— Мух? Содом! Я их с утра до вечера мну, великие тысячи помял. Плюну на стену, они насядут роем, а я их и мну. Палкой. Так сбоку меня и лежит.

И он шарит правой рукой по постели и показывает мне точно смолой вымазанную палку. В смоле и стена: вся в мушином тесте.

— Да что ж, — говорит он, — не будь их, что бы я мог делать? А тут весь день занят.

— Ну, а еще что ж ты делаешь?

— А что ж еще? Да ничего. Лежу, курю, думаю.

— О чем?

— Да, конечно, так, пустяки, о чем придется. Об хозяйству мало теперь стал думать. Придут с поля, начнут рассказывать, а я как-то без внимания. Нужды у нас, сами знаете, нету, ну и не думается. Думаю больше о прежнем, когда здоровый, молодой был.

— Ах, Прокофий, — говорю я, не выдержав, — все-таки как это ужасно то, что случилось с тобой!

Но он спокойно глядит мне в глаза и спокойно, не вынимая трубки изо рта, отвечает:

— Нет, барин, это только мнение. Это вам только так кажется по вашему здоровью. А захворали бы не хуже меня, что ж бы вы сделали? Лежали бы себе да лежали. Здоровому, понятно, думается утешить себя разными разностями, побогаче стать, перед людьми погордиться, а лег — и мухам рад. Вы вот норовите как бы что придумать, сочинить получше, а я как бы побольше мух помять. И все одна честь, одно удовольствие. И смерть то же самое. Кабы она уж правда была так страшна, никто и не умирал бы, никогда бы господь такой муки не допустил. Нет, это только одно мнение…

Через полчаса я прощаюсь с ним, выхожу из избы и сажусь на лошадь со странным чувством какой-то глупой легкости ко всему окружающему. А может быть, и в самом деле все хорошо, все слава богу и довольствоваться, радоваться можно и впрямь очень малым? Как приятно, например, поставить ногу в стремя, нажать на него и, перекинув другую ногу через седло, почувствовать под собою его скользкую кожу и живое движение сильной молодой лошади! Тронув повод, я крупным шагом еду по выгону. Затихло в деревне еще больше. Даже петухи смолкли, и теленок лежит и дремлет, прикрыв свои крупные белые ресницы. Еду вдоль изб, мимо их жарко блестящих против предвечернего солнца окон, поворачиваю за угол крайней избы, поднимаюсь проселком на изволок, в степь… Вот уже потянуло навстречу сухим и сладким ветерком, и открывается впереди бесконечная равнина, далекие горизонты июльских полей, пустынная желтизна которых переходит в чуть видных далях в нечто прелестное, манящее, смутно-сиреневое…
Да, а Прокофий лежит, и у него свои радости. Когда я встал, покидая его, вероятно, еще на год, он просто и весело подал мне руку и пожал ее. И пожал совсем не по-прежнему, совсем не так, как бывало: не одними концами пальцев, бывших прежде не гибкими и корявыми, не с мужицкой неловкостью и несмелостью, а всей дланью, с приятной и дружеской силой и, главное, совсем как равный равному. И, кажется, это больше всего поразило меня, больше всего дало почувствовать, до чего он телесно и душевно переродился, до чего преобразили его эти годы, эти долгие дни одинокого лежанья под полатями и сокровенные мысли, соединенные с непрестанной забавой истребления мух, перешедшей уже в чисто охотничью страсть, почти в цель жизни: вот, мол, завтра, бог даст, проснусь, и опять пошла работа. Странная работа и странные мысли! Давит, мнет мушиные рои — и со спокойной таинственностью созидает в глубине своего существа какую-то страшную, а вместе с тем радостную мудрость… Мудрость ли это или же просто какой-то ясноокий идиотизм? Блаженство нищих духом или безразличие отчаяния?

Ничего не понимаю, еду и смотрю вдаль.

Иван Бунин 9 июня 1924

13:57
По всей видимости, вам нравиться читать то-же, что и мне))
Советую прочитать сборник рассказов Святослава Логинова «Страж перевала».
Думаю вам понравится)
16:44
п.с.
Я живу в одном фрагменте врмени
незаметном для вселенной
все о чем я думаю — превратится в прах
все чего я желаю, незбыточно
смысл моей жизни мне не понятен
но смерти для себя я не хочу
как тогда мне быть?
13:12
Чудовище было огромное, толстое. Страшное, клыкастое и лохматое. Грубое. Злое. И всегда голодное… А еще… очень грустное. А кто бы не был грустным, живи он в лесу совсем-совсем один? Особенно мокрой осенью. Или холодной зимой. Да и слякотной весной. Ну а жарким-прежарким летом в теплой лохматой шубе каково?
Чудовище иногда встречало лесных зверей, которые его боялись. А иногда людей, которых опасалось оно. А вы бы не опасались шумных, странных, приезжающих в громыхающих вонючих повозках, включающих громкую музыку, хохочущих, жгущих костры, пугающих и иногда стреляющих зверей и оставляющих после себя огромные горы мусора? Мусор пах аппетитно, но на вкус был, мягко говоря, чудовищно противным.

После такой трапезы Чудовище мучала изжога и терзала депрессия. И хотелось кого-нибудь сожрать. И вот однажды, в ноябре, в понедельник, жизнь Чудовища стала настолько невыносимой, что оно решило отправиться к человеческому жилью. «Подстерегу кого-нибудь, напугаю до смерти. И мне станет лучше» — рассуждало оно.

Чудовище сидело в кустах и поджидало. Оно, кажется, даже уснуло, но вдруг открыло глаза и увидело перед собой маленькую девочку.

— Привет, — сказала девочка.

— Я тебя сожру! – прорычало Чудовище.

— Зачем? – удивилась девочка.

— Потому что я голодное, бездомное и несчастное.

— Тогда пойдем ко мне домой, я угощу тебя конфетами. Можешь остаться жить у меня и больше не быть бездомным.

— А у тебя найдется где? – заинтересовалось Чудовище.

— Ну… — задумалась девочка. — Можно под моей кроватью, там самое безопасное место.

— Разве я там помещусь? – сомневалось Чудовище.

— Конечно! Там ведь помещается триллион разных вещей: и тапочки, и старая пуговица, и тайная тетрадь, и одежка любимой куклы, а еще домик паучка, пустая коробка, дырявый носочек, крышечка от тюбика зубной пасты и миллион миллионов пылинок, и тебе места хватит.

Чудовище конечно же согласилось. А вы бы не согласились поменять слякотную мокрую улицу на самый настоящий дом? Придя к девочке, они тихонько на цыпочках пробрались в ее комнату, и Чудовище сразу же залезло под кровать.

— Как тут темно! – воскликнуло оно. – И пыльно! И тесно! Мне нравится…

Девочка принесла с кухни конфет и засунула под кровать, чтобы Чудовище могло подкрепиться. И оно пообедало, сыто рыгнуло, свернулось клубочком и тут же уснуло.

— Ты спишь? – спросила девочка, заглянув под кровать.

— Да, — ответило Чудовище.

Когда настала ночь, и девочка тоже легла спать, под кроватью началась какая-то возня. Чудовище ерзало, сопело и тряслось.

— Почему ты не спишь? – спросила девочка.
— Мне страшно, — ответило Чудовище.
— Ничего не бойся. Я же с тобой.
— А ты точно уверена, что сюда, под кровать, не придут никакие люди, не станут разжигать костры, жарить шашлыки, включать громкую музыку, а затем разбрасывать мусор.
— Это вряд ли, — заверила девочка. – Маме это не понравилось бы, и она выгнала бы всех. Это точно. Так что спи спокойно.

И Чудовище уснуло.

***
— Вставай. Пора в школу, — Чудовище высунуло лохматую лапу из-под кровати и аккуратно толкало Лизу в бок.
— Не хочууу! Не пойдууу! – отвечала девочка.
— Надо, — Чудовище принялось длинным хвостом щекотать ей пятки, — Я там тебе смешинку в портфель положил.
— Ага, смешинку, — недовольно проворчала девочка. – В прошлый раз из-за твоих смешинок меня с урока выгнали.
— А ты ее на перемене выпускай. А в пенале две чудовищных любопытнинки, их можно на уроке.
— Зачем две?
— С подружкой поделишься.
— А прыгалок насыпал?
— Нет, — чудовище нахмурилось. – У тебя замечание в дневнике: «Прыгала на перемене по лестницам, врезалась в учительницу». Я видел.
— Подумаешь… С прыгалками весело.

Лиза села на кровати, потянулась. Затем убежала чистить зубы и завтракать. Из кухни она принесла бутерброд с колбасой, отдала Чудовищу, а сама принялась проверять портфель.

— Ужас! Кисточки нет! Что теперь мне делать? По рисованию двойку поставят!

Чудовище взяло ножницы, отрезало пучок своей шерсти, примотало к карандашу и отдало девочке:

— Вот, держи.
— Ах! – воскликнула Лиза. – Ни у кого такой нет!

***
— Знаешь, — сказал Лиза, — я нарисовала картину кисточкой из твоей шерсти.
— Да?
— Да. Она так всем понравилась, что ее забрали на конкурс.
— Это хорошо.
— И мне было так легко ею рисовать…
— Просто там, на каждой шерстинке приятные воспоминашки и мечталинки…

Девочка засмеялась и чмокнула Чудовище в большой мокрый нос.

Чудовище чувствовало гордость за Лизу. Оно клыкасто улыбалось.

***
— Вставай! – Чудовище попыталось разбудить Лизу, но тут же почувствовало – что-то не так.

Вошла Лизина мама, Чудовище тут же нырнуло под кровать и затаилось. Оно слышало, как Лиза застонала, как мама воскликнула:

— У тебя температура! Да ты заболела! Сегодня в школу не идешь. Вызываем врача.

Когда она вышла из комнаты, Чудовище выбралось из-под кровати, подняло руку Лизы.

— Мне плохо… — грустно сказала та.

Чудовище задумчиво почесало голову. Затем, вспомним кое-о-чем, снова нырнуло под кровать, принялось рыться в своих запасах. От его суетливых поисков кровать дрожала и подпрыгивала.

— Что ты там делаешь? – слабым голосом поинтересовалась девочка.

Появилась широко улыбающаяся голова Чудовища, затем его огромные лапы, что-то бережно сжимающие, затем туловище. Чудовище стало в полный рост и принялось посыпать Лизу каким-то сверкающим порошком.

Лиза чихнула.

— Сейчас дам тебе лекарство! – раздался голос мамы.
— Что это? – спросила девочка.
— Здоровинки, — ответило Чудовище и вернулось в свое убежище, потому что дверь уже открывала Лизина мама.

Она потрогала лоб девочки, нахмурилась.

— Странно… Ты не горячая. А ну-ка, держи градусник… И что у тебя здесь за блестки вокруг?..

***
— Вставай! На работу пора! – Чудовище под кроватью выгнуло спину, так, что кровать приподнялась, а спящая Лиза подскочила.

— Отстань. Не пойду, — сонно отозвалась девушка.
— Я тебе в сумку положил…
— Не надо мне твоих смешинок и прыгалок! У меня взрослая солидная работа!
— А почему тогда идти не хочешь?
— Потому что… взрослая и солидная… — вздохнула Лиза, но все-таки села на кровати. – А еще нудная. А еще шеф на меня орет… Не знаю прям что делать.
— Держи, — лапа вылезла из-под кровати протягивая спичечный коробок.
— Что там? – спросила заинтересовано Лиза и уже начала было открывать.
— Не смотри! – предупреждающе выкрикнуло Чудовище. – А то выпустишь… А он там один…
— Кто?
— Мой чудовищный рык. Как шеф начнет кричать, тогда и откроешь.

Лиза посмотрела на коробок, загадочно улыбнулась, озорно захихикала и, вскочив с кровати, положила коробок в сумку.

***
— Можно тебя кое-о-чем попросить? – сказала грустная Лиза.
— Да? – отозвалось Чудовище.
— Сожри меня, пожалуйста…
— Зачем? – удивилось Чудовище.

Лиза не ответила, вместо этого она горько-горько заплакала.

Чудовище вылезло из-под кровати, притянуло к себе и обняло рыдающую Лизу. Оно знало, что обнимашки всегда помогают, даже лучше, чем сжирание…

***

Лиза забежала в комнату. Она пела и кружилась. Чудовище присмотрелось, нахмурилось.

— Ты выглядишь как-то странно… — сказало оно.

Лиза не отвечала, она продолжала напевать.

— Мне кажется или это романтичнинка, влюбленяшинка? Ты подхватила вирус!

Оно быстро нырнуло под кровать за здоровинками. Щедро осыпало Лизу. Но ее затуманенный мечтательный взгляд не изменился.

Чудовище озадаченно покачало головой.

— Почему ты бесишься? – спросила Лиза. – Да, я влюбилась. Разве это плохо?
— Вроде бы нет… — пожало плечами Чудовище. – Но мое сердце почему-то чудовищно не на месте…

***

Чудовище лежало под кроватью и впервые за все эти годы ему было здесь холодно и неуютно. Оно слушало, как на кухне Лиза ругается со своим парнем Витей.

— Тебе давно нужно избавиться от своих чудовищ! – кричал мужской голос.

— Чудовища… Оно одно… — тихо отвечала Лиза.

— Ты просто сумасшедшая! Но вот что я тебе скажу: хочешь быть со мной, прогони прочь любых чудовищ. Или я или ОНО! Выбирай! – потребовал Витя.

Чудовище не видело, но точно знало, что Лиза в ответ только заплакала. Ему стало очень, очень больно.

***
Чудовище сидело под кустом. На его нос капнула огромная мокрая капля, и несмотря на лохматую теплую шкуру, его пробрало до костей.

«Ненавижу ноябри и понедельники… — думало Чудовище. – Всегда хочется кого-нибудь сожрать».

Оно было злое и очень голодное. А еще совершенно бездомное.

Послышался звук. Один из самых неприятных ему звуков – шум двигателя. Это означало, что в лес приехали крикливые, мусорящие люди. Чудовище, двигая боками и подгребая лапами, зарылось в опавшие листья с головой, закрыло глаза и заткнуло уши.

Оно, кажется, даже уснуло, а открыло глаза оттого, что кто-то настойчиво бодал его в бок. Чудовище недовольно заворчало, повернуло голову и увидело… самого настоящего монстра!.. Черного, рогатого, с клочковатой тонкой шерстью, хоботом и длинными передними лапами. Монстр походил на обезьянообразного слоно-паука.

— Ты кто? – удивленно воскликнуло Чудовище.
— Я его нашел! – закричал кому-то Монстр.

И тут же к ним подбежали двое запыхавшихся людей: одной из них оказалась Лиза, а вторым – незнакомый Чудовищу парень.

— Ты почему убежало? – спросила девушка.
— Ну… — промычало Чудовище.
— Мы с Марком… Кстати, знакомься – это Марк, — Лиза указала на парня, — и с его подкроватным Монстром, — Лиза указала на рогатое существо, — знакомься – это Монстр.
— Очень приятно, — жутко улыбнулся тот, протягивая худосочную лапку.
— Мы тебя обыскались. Если бы не нюх Монстра, ни за что бы не нашли!
Чудовище недоверчиво взглянуло на Марка, потом осторожно пожало лапку Монстра.

Лиза присела и крепко обняла Чудовище за шею.

— А Витя? – спросило оно.
— А зачем он мне нужен, если не понимает, что без моего Чудовища я не я… — прошептала Лиза ему на ухо. – Вот Марк – другое дело. У него тоже есть тот, кто живет под кроватью и понимает его лучше всех…
— Опять влюбленяшинка? – нахмурилось Чудовище.
— Нет… Любленяшинка… без «в».

Чудовище внимательно посмотрело на Лизу. Его сердце было на своем чудовищном месте.
— И правда. Без «в»… Тогда все в порядке.

© Владислав Скрипач

14:17
Очень глубокая мораль. Думаю суть в том, что искать друга или подругу нужно с такими же тараканами в голове, как и у себя)))
09:34
В ржавой железной клетке зверинца умирал старый лев.

Лето стояло холодное. Солнце едва показывалось при северном ветре. Алые зори гасли в туманах ночи. Августовские дни никак не могли согреть озябшую землю. В середине месяца ударил мороз, и чахоточным румянцем подёрнулись листья клёнов, поблёкли и пожелтели липы, и только одной рябине жилось хорошо.

Царя пустыни не сразу сломил холодный север. Долго, очень долго лев бился в своей клетке, яростно кидался на подходивших к ней, грыз зубами железные прутья и ревел так властно и грозно, что остальные звери как-то припадали к земле, боязливо жмурились, и только пара великолепных королевских тигров радостно отвечала ему издали точно приветом на привет. Целые годы лев не мог успокоиться, не мог привыкнуть к рабству. Утомясь, он ложился, клал свою громадную, гордую голову на вытянутые могучие лапы и только сверкал, гневно, презрительно сверкал узившимися зрачками на подходивших к клетке любопытных. Их обдавало горячее дыхание его пасти, и они пятились, недоверчиво поглядывая на железные полосы. Попадались пьяные, кричали что-то, но лев только щурился на них, разве уже очень надоедали ему, и он во весь рост взвивался с места, схватывался когтями за верхние прутья своей клетки и злобно ревел, так злобно, что стоявшие далеко за садом понурые извозчичьи лошадёнки вздрагивали, кидались в сторону и долго после того поводили ушами и опасливо похрапывали в его сторону. Но зимы, которые он проводил в полутьме, были долги, лета — коротки и холодны. Кормили его плохо. Часто бедный, развенчанный повелитель спалённого солнцем края с отвращением отходил от вялых кусков конины, на которые польстился бы только разве во́рон. Ещё чаще он в бессилии падал перед тысячами жадных, любопытных глаз. К нему привыкли, его перестали бояться; он уже не ревел теперь, когда его донимали криками, он только отходил в глубь своей клетки и там нервно бил хвостом о пол. Только когда солнце показывалось из-за туч, он опять подползал к решётке, вытягивался, подставлял ему так быстро хилевшее тело и жмурился, и замирал, точно ему не хотелось ничего больше ни видеть, ни чувствовать, кроме этой тёплой ласки, как будто долетавшей сюда из его жаркой пустыни…

Как он очутился здесь? Давно ли он носился по песчаным пескам Сахары, высматривая, не обрисуется ли в её огнистой дали тонкая и длинная шея жирафа, этой пальмы между животными. Боязливых и быстрых антилоп он нагонял как буря и ударом лапы точно молнией валил их наземь. Песчаный и горячий вихрь самума оставался позади, когда лев уносился в известные ему одному пещеры. Он пил чистые воды в оазисах под нежно колыхавшимися венцами вееровидных пальм, дышал ароматом пышных и ярких цветов солнечного края. От пирамид, синевших над медлительным Нилом, до синих волн Атлантики, вся пустыня принадлежала ему, и только на этом просторе ему не было тесно. И вдруг какая-то яма, толстая сеть, накрывшая его, в которой, беснуясь, он путался всё больше и больше, гвалт ликующей толпы закутанных в белое арабов, тех самых, что ещё вчера, мысленно обращаясь к нему, называли его 'господином', и тьма! Тьма в каком-то тесном ящике, где он должен лежать свернувшись, в котором только одним негодующим рёвом он показывает, что он ещё жив, не задохнулся. Его везут куда-то. Он слышит скрипение глубоко врезывающихся в песок колёс, мычания быков, громкие понукания погонщиков. Раз, когда открыли дверцу, чтобы сунуть ему мясо, он рассмотрел вдали что-то белое; если бы он видел прежде, он понял бы, что перед ним под стройными и меланхолическими пальмами Блидаха — будто сахарные, слепившиеся дома, где живут все эти его враги и победители. Потом, в следующий раз он различил в дали такую же пустыню, в какой он жил. Она была так же беспредельна, но вместо недвижных песчаных холмов, только под ветром курившихся золотою пылью, по ней катились голубые в белых гривах волны, да веяло такою освежающею прохладою, что под нею самая мучительная смерть была отраднее рабства. Затем опять наступила тьма. Он был заперт в трюме большого корабля, он слышал свист бури, визг цепей, топот ног на палубе над собою — и впервые увидел свет только на бледном и чахлом севере — его вечным пленником. Немец-хозяин гордился им. Он заплатил за него в Гамбурге 10.000 рублей и, налившись пивом, являлся к клетке, подбоченивался и кричал:

— Ты, говорят, силен, а я тебя купил и держу в клетке, — значит, я сильнее тебя…

И в доказательство этого железным наконечником палки тыкал его в морду…

Приезжали какие-то сухие, выцветшие люди; попадись ему они в пустыне, он бы, пожалуй не тронул их, — не охотник был до костей. Они, глядя на него, записывали что-то, и хозяин опять, чтобы показать им грозу пустыни во всей красе, совал палку в его жадно раскрытую и горячо дышавшую пасть. Лев вскакивал, бесился, а немец добродушно хохотал и говорил: 'О, я нитшево не жалей для мой публикум. Я давал за этот великолепный скатин 10.000 рубель'… И учёные, и хозяин были довольны, только само дорого оплаченное животное, растревоженное ими, долго после того бегало по клетке, рычало и не могло успокоиться… С каждым годом оно становилось медленнее в движениях. Шерсть его лезла клочьями и блёкла, утрачивая свой золотистый цвет, она уже не лежала волнисто и красиво, повинуясь каждому нервному трепету чуткой кожи. Он уже не рычал так громко, чаще хрипел… Железные прутья решётки не дрожали под его лапами. Он, то и дело, приваливался к ней. Точно лев понимал, что там, за нею — свобода, и лишённый её старался как можно больше забрать вольного воздуха в свои лёгкие. Промозглый запах его клетки душил зверя! Он уже не слушал насмешливых криков, не шевелился, когда его трогали. В нём всё болело. Он только лизал мясо, нюхал его и редко мог проглотить несколько кусков. Вставая, он едва держался, прислонясь к решётке. Из его измученной груди дыхание вылетало со свистом. Одно солнце выводило его из неподвижности. Только что оно поднималось за деревьями, он уже не отрывал от него своих тускневших глаз. Казалось, в нём, в его пламенном диске он видел отражение своей родины, чувствовал под своими лапами горячие пески пустыни, с её священной тишиной и прозрачною далью…

Скоро лев как человек стал кашлять. 'Публикум' уже выражала недовольство немцем-хозяином.

— Что он нам всё разных калек показывает!? Разве это лев? — Дворняга дворнягой!..

И хозяин всполошился. Позвали ветеринара.

— Плакали ваши денежки! — обратился он к немцу.

— Однако, я за него платил 10.000 рубель!

— Видите сами, чахотка в последнем градусе!

И, пощекотав больного льва тросточкой, пошёл себе дальше…

Немец всмотрелся: облысел лев. Грива наполовину вылезла, — весь пол был покрыт её клочьями. Куски мяса не тронуты, на один из них лев положил лапу и нервно то вонзит в него когти, то расправит их, но не ест… Хрипит. Косой луч солнца позолотил ржавую решётку в другом конце клетки, лев поднялся, шатаясь как пьяный, подобрался туда и рухнул к ней всем своим ослабевшим телом, так что под прощальным светом отгоравшего дня, казалось, затлела и вспыхнула его золотистая шерсть.

Ударило холодами. Теперь уж и солнце его не грело; он, дрожа, только смотрел на него… Мог ли он думать? Если — да, то в эти мгновения ему, вероятно, приходило в голову, что оно так же освещает его далёкую пустыню…

— Однако, я платил за этот старый осёл 10.000! — восклицал хозяин и, убедясь, что лев для него окончательно потерян, хотел как всякий рассудительный немец спасти хоть его шкуру, пока она окончательно не вылезла.

Отравить льва нельзя было, — ничего не ел.

— Тогда надо его резайть… У меня есть для этого шельвек, и Карл Адамыч сделайт великолепный чучел на мой кабинет!..

Но бедному старому, умирающему льву не пришлось дождаться татарина с ножом…

На другой день, когда отворили дверцу из тёмного отделения клетки, в котором он спал, в светлое, он мог только доползти до порога. Отсюда уж он не видел солнца, но оно бросало свой огнистый свет на решётку, ложилось зыбкою, золотистою волною на пол. Лев почти уже не отрывал своего гаснущего взгляда ни от этой решётки, ни от этих жёлтых бликов на полу. Ему вдруг хорошо и тепло стало. Он не понимал, что с ним. Куда делись эти ржавые прутья, эти стены, эта чахлая зелень за ними? Даль раздвинулась. Бесконечная, полная зноя и священной тишины засияла кругом пустыня. Где-то на краю её мерещатся недвижные, тонкие пальмы. Красиво клонятся их венцы… Горячий песок, не простывший за ночь, под ним, и так льву удобно на нём лежать… Чу!.. Это издали рычит его львица… зовёт его. Он видит её… Едва отделяется её тело, гибкое и волнистое, от золотистого холма… Опять зовёт… И вдруг лев, откуда вспыхнула сила, — поднялся, могуче заревел по-прежнему, как камень из пращи бросился ей навстречу и, ударясь о решётку, пал у её перил, вытянув лапы и бессильно свернув голову… Подбежал надсмотрщик-татарин, — лев уже не дышит. Схватил его за остатки гривы, поднял и уронил. Голова когда-то мощного зверя с глухим шумом ударилась о пол.

Старый лев умер!.. С него сняли шкуру. Карл Адамович не уронил своей репутации — приготовил из неё великолепное чучело, и теперь хозяин гордится им.

© В.И.Немирович-Данченко